Клинок Тишалла полностью

Но из пятерых пассажиров ни один не носил широкополой шляпы, или перевязи с револьверами, или иной непременной принадлежности, которые Тан’элКот привык видеть в развлекательной продукции данного сорта. Собственно говоря, он с некоторым удивлением обнаружил, что четверо были облачены в темные монашеские сутаны, а последний — в расшитую золотом алую рясу полномочного посла.

— Что это? — нахмурился он.

— Это видеосигнал, получаемый сейчас Студией с мыслепередатчика Хэри Майклсона, — ответил Коллберг.

В голове у Тан’элКота билась единственная цитата из Кейна: «Блин, твою мать…» Дыхание у него перехватило.

— Его глазами… — прохрипел он, хватаясь за грудь, словно ощутил физическую боль, — вы можете показать мне смерть Пэллес Рил его глазами …

— О да! — согласился Коллберг, и в голосе его слышались мерзкие нотки похоти, словно у торговца детским порно, распаляющего потенциального покупателя. — Не хочешь ли посмотреть?

Перспектива ошеломила его; впервые в жизни перед Тан’элКотом возникла реальная угроза сей же час лишиться дара речи.

— Я… э-э… рабочий…

Он твердил себе, что должен быть выше подобной мерзости; повторял, что делает это не из мести — не ради того, чтобы навредить сгубившим его врагам, не для того, чтобы потешить низменные стремления, которые Ма’элКот отринул вместе с именем Ханнто-Косы, — но ради того, чтобы спасти мир.

И все же…

С таким же успехом Коллберг мог руками разорвать его грудную клетку и достать сердце. Сила, тянувшая его к ближайшему экрану, не позволяла даже помыслить о сопротивлении.

Тан’элКот обнаружил, что едва не продавил экран, жадно вглядываясь в его глубины.

— Рабочий, — прохрипел он, — это приключение я не пропущу ни за что на свете.

Есть в мире череда сказаний, и начинается она в стародавние времена, когда боги людей порешили, чтобы смертные чада их в жизни своей короткой ведали лишь печаль, и потерю, и несчастье. Судьбы же, исполненные чистой радости, удовольствия и непрерывных побед, боги оставили себе.

И вот случилось так, что один из смертных прожил едва ли не весь отведенный ему срок, не познав горечи поражения. Печали ведал он, и потери испытывал не раз, но злосчастия, которые иной назвал бы поражением, были для него не более чем препятствием, и позорнейшее бегство казалось ему лишь временным отступлением. Его возможно было убить, но победить — никогда. Ибо сей смертный мог испытать поражение, лишь сдавшись; а не сдавался он никогда.

Вот так и вышло, что царь людских богов взялся научить этого смертного смыслу поражения.

Царь богов отнял у смертного его ремесло — отнял дар, которым тот славился и который любил, — но не сдался смертный.

Царь богов отнял у смертного все нажитое — отнял дом, и богатство, и уважение народа, — и все же не сдался смертный.

Царь богов отнял у смертного семью, всех его любимых до последнего — и опять не сдался упрямый смертный.

И в последнем из сказаний царь богов отнимает у смертного уважение к себе, чтобы научить его беспомощности, которая приходит по следам поражения.

А в конце — и этот конец ждет всех, кто осмелится соперничать с богами, — упрямый смертный сдается и умирает.

Осенний дождь, сквозь который мы мчимся, оставляет на окне косые темные полосы и почти прозрачные — там, где вода смыла налипшую сажу. Рельсы поворачивают к очередному полустанку, и я прижимаюсь лицом к холодному стеклу, пытаясь сквозь клубы смоляного дыма, вьющиеся за паровозом, разглядеть Седло.