Пара носильщиков хихикает, один смеется в голос и тут же закрывает рот ладонью, сообразив, что Райте не понял. Глаза юноши мрачнеют, губы сжимаются в мучительной гримасе, похожей слегка на улыбку: точь-в-точь мальчишка без чувства юмора, не вполне уверенный, над кем в этот раз смеются — над ним или в виде исключения вместе с ним.
— А что, если он отодвинется? — предполагает он, пытаясь мне подыграть.
— Возьму лопату побольше, — отвечаю я с улыбкой.
До парня наконец доходит, что смеяться можно, и он послушно смеется. Бедолаге так хочется, чтобы его любили — у кого-то другого это желание выглядело бы жалко и позорно, — но Райте такой славный малыш, что ему я могу простить что угодно.
— Вице-король на нашей стороне, Кейн, — серьезно напоминает он. — Это он решил вернуть тебя, чтобы спасти эльфов от Пэллес…
— Не напоминай, — отвечаю я. В животе что-то мерзко скребется. — Я справлюсь… но только если не буду думать об этом слишком много.
Губы Райте растягиваются так, словно он запихнул в рот карандаш горизонтально, бледные глаза вспыхивают.
— Ты все еще любишь ее. После всего, что она сделала — и всего, что еще сотворит, если мы не остановим ее.
Во рту скрипит пепел.
— Не так легко перестать любить, малыш. Я сделаю что должен. Но радоваться этому не стану.
Он кивает.
— Пойдем навестим вице-короля. Ритуал начнется в полночь, и он хочет видеть тебя там.
— Это мне тоже не понравится.
Пальцы мои впиваются в онемевшие бедра. Нажатие чувствуется с трудом. Неумолимые законы физики Поднебесья отключили мой шунт, и ноги я ощущаю едва-едва — но почему-то легкий щипок вызывает резкую неожиданную боль, и, отпустив ногу, я вижу на кожаной штанине темные влажные пятна, а ладонь мою покрывает какая-то липкая дрянь. Я поднимаю ладонь к лицу и щурюсь в попытке разглядеть мерзкие сопли при свете ламп.
— Что за хрень?
Я почти уверен, что не обмочился — частичная регенерация нервных волокон сохранила контроль за сфинктерами, если только долбаный шунт не пытается им помочь, — а сопли пахнут лекарствами. Похоже, мазь с антибиотиками. Я протягиваю Райте измаранную ладонь:
— Что такое? Кто мне изгваздал этим ноги? Разыграть меня вздумали, пока я спал?
Теперь боль начинает просачиваться в сознание: ноют руки, и спина, и бок до самой поясницы — боль сильная, жгучая, как после глубоких ожогов, когда мерещится, будто тебя до сих пор поджаривают изнутри. А вместе с болью накатывает дикарский, бестолковый ужас… словно кто-то решил забросать меня раскаленными камнями в то время, как в глотку лезет скользкий, холодный удав, чтобы клубком свернуться под ложечкой.
Я отираю руки, пытаясь содрать с них мерзкую слизь, и не вытошнить несколько ярдов чертова удава…
И Райте снова спасает меня прикосновением и добрым словом.
— Нет, Кейн, все в порядке. Ты просто обжегся немного, вот и все. Ничего серьезного. Покуда ты спасал М… Тан’элКота, помнишь? Но ожоги уже обработаны и совсем не болят. Вспомнил?
— А… да, теперь вспоминаю.
Я стискиваю виски обеими ладонями. Боль утихает так же быстро, как возникла.
Должно быть, нервное.
— Странно… никак не могу все в голове по полочкам разложить, — медленно хрипло бормочу я. С трудом удается шевелить губами. — Не вспомню, правда был тот пожар или это всего лишь сон. То кажется, что все было взаправду, а сейчас даже не скажу…
— Взаправду, — уверяет Райте. — Все записано.
Голос его звучит странно, знобко, будто дрожит от похоти, и в то же время довольно — как будто он готов кончить от какой-то мерзости. Я хмурюсь. Он не замечает.
Прищелкивает пальцами, и четверо носильщиков — широкоплечие послушники из посольства в Терновом ущелье — взваливают на плечи мой паланкин. Райте сам распахивает двустворчатые двери вагона, откидывает складную лесенку, и мы вшестером направляемся в Палатин.
Даже сейчас, ближе к полуночи, город шумит. Два года назад здесь был именно лагерь, горстка палаток и пара здоровых ангаров из рифленой жести, центральный перевалочный пункт для продукции многочисленных рудников, расползшихся по восточному склону перевала. Теперь он превратился в натуральный, зуб даю, городок Дикого Запада: два отеля, двойной ряд салунов и бардаков на главной улице, амбары и конюшни; даже вокзал вырос втрое — железнодорожные ветки пересекают холмы на много миль от города. Напротив вокзала здоровенный плакат на фанерной будке провозглашает ее редакцией печатного органа компании «Поднебесье» — «Палатинского трибуна».
Представляю себе завтрашние заголовки:
«КЕЙН УБИВАЕТ БЕЗУМНУЮ БОГИНЮ»
«ВЕРНУВШИЙСЯ ГЕРОЙ ПОМОГАЕТ АРТАНАМ СПАСТИ МИР»
Становится совсем дурно.
Над улицами шипят газовые фонари, выкрашивают лица горняков, шлюх, горожан одинаковой трупной, зеленоватой бледностью. Носильщики волокут меня по главной улице, широкой полосе, покрытой черной грязью пополам с навозом; уже на полпути к отелю дым и гарь печей и домен густо присыпают мою кожу жирной черно-бурой пылью. В воздухе пахнет серой.
