Высоко-высоко над нами пробивают тронутые оранжевым свечением ночные облака горы-близнецы, Клык и Резец — а как еще прикажете называть самые высокие пики Божьих Зубов? — но разлом между ними, перевал, именуемый Кхрилово Седло, прячется в клубах дыма и каменной пыли. Вагон покачивается на стыках рельсов, и кресло качается вместе с ним, убаюкивая мерным перестуком, словно ребенка, и все же я хочу увидеть Седло.
Я бывал здесь. Дважды. Один раз в роли Кейна — много-много лет назад, когда пробирался осиновыми лесам от Желед-Каарна в Терновое ущелье по пути в Семь Колодцев, далекую столицу Липке… И еще раз — пять лет тому назад, когда мы еще думали, что когда-нибудь я смогу ходить, в паланкине совсем не таком удобном, как тот, что подарил мне мой лучший друг. В тот раз я был с Шенной, и она отнесла меня на гору Резец, чтобы показать на западном склоне над перевалом крошечный родничок, промоину не шире умывальника, где бурлила веками сочившаяся сквозь камень талая вода — истинный исток Великого Шамбайгена.
Но когда я думаю об идущей рядом со мною Шенне, мне становится слишком больно, и я соскальзываю в поток воспоминаний не столь мучительных.
Перед моим мысленным взором Седло встает ясно, как в жизни: прекрасное настолько, что захватывает дух. Широкий гребень, поросший осиновым леском, и по обе стороны его — крутые стены скал, увенчанные снежными коронами. Тем утром Шенна стояла рядом со мной и держала за руку, покуда мы смотрели, как всходит солнце над далекими степями Липке. Первыми лучи светила озарили снеговые пики над нами, и те вспыхнули серебряным пламенем. Скалистые склоны их заиграли золотом, и охрой, и глубоким багрянцем, словно угли, чтобы внизу, над покрывшим перевал осинником, погаснуть тусклой умброй.
Я закрываю рот ладонью через платок и долго, мучительно кашляю. На лице у меня, как и у четверых носильщиков паланкина, повязан платок, чтобы не глотать угольный дым и сажу доменных печей. Наверное, я повредил легкие во время вчерашнего пожара. Надеюсь. Потому что я, пожалуй, соглашусь скорей обжечь бронхи, чем выяснить, что причина моих мук — воздух на Кхриловом Седле.
Все меняется. Черт, я могу понять, почему она сошла с ума.
Поезд карабкается вверх. Восточный склон перевала вдоль дороги превратился в открытую рану. Осинник выгрызли открытые карьеры. Над каждым долом висит густая мгла из каменной пыли и дыма. Сквозь черный туман я вижу смутные силуэты изрыгающих огонь и дым механизмов, грызущих, точащих, вывозящих камню. Ничего уродливей я не видывал в своей жизни. От зрелища этого сводит желудок, и в горле кисло першит не только от сернистых испарений.
— Господи, — бормочу я. — Они устроили здесь карманный Мордор.
Теплая ладонь стискивает мое плечо.
— Прекрасно, не правда ли? — шепчет в ухо мой лучший друг. — Великолепно.
И звук этого голоса открывает мне каким-то образом глаза на жаркий багрянец пламени, рвущегося из трубы парового экскаватора, пламени чище и ярче солнца — и прекрасней, удивительней, потому что сотворили его людские руки. Алые отсветы его на стальных зубьях ковша — не случайность природы, они созданы намеренно и старательно, как художник наносит на холст мазок краски. Насколько видит глаз, мужчины и женщины трудятся бок о бок — даже сейчас, в глубокой ночи, — плечом к плечу встречая мертвящее упрямство камня и земли, чтобы поставить на этой безликой горе, случайно возникшем комке бесформенной грязи, печать Человека. В его глазах это — триумф.
— Великолепно… пожалуй, — медленно произношу я, с улыбкой оборачиваясь к своем лучшему другу. У него всегда это прекрасно выходит — одним словом, одним касанием изменить мой взгляд на мир. Поэтому-то он мой лучший друг.
Лучший друг, какой у меня был.
— Да, Райте, — говорю я, — просто мне в голову не приходило так на это взглянуть.
Райте берет меня за руку. В уголках его льдистых глаз вспыхивает улыбка, и я понимаю — все будет хорошо.
Поезд с фырканьем останавливается у платформы лагеря Палатин. Райте вытаскивает из-под алой сутаны здоровенный заводной хронометр и открывает внушительно лязгнувшую крышку.
— Одиннадцать ноль девять, — провозглашает он с тем снобистским самодовольством, которое только и можно наблюдать у юнцов, заполучивших самые точные в городе часы. — Опоздали на шесть минут, но времени у нас еще довольно.
Он захлопывает крышку, но убирать часы с глаз ему явно не хочется — до такой стемени, что я из жалости интересуюсь, откуда у него эдакая редкость.
— Подарок, — отвечает он с мрачноватой улыбкой. — От вице-короля. Он помешан на пунктуальности.
— Гаррет. — Имя оставляет во рту дурной привкус. С трудом сдерживаюсь, чтобы не плюнуть. Райте, как всегда проницательный, подмечает и это.
— Мне казалось, что вы с ним друзья, Кейн. Он говорит, что хорошо тебя знает.
— Друзья? Ну, наверное, такие друзья бывают, — признаюсь я. — Такие друзья, которых хочется по шею запихнуть в яму, полную дерьма, а потом бросать в лицо навоз с лопаты, чтобы поглядеть, как он будет вертеться.
