Клинок Тишалла полностью

Широкие теплые ладони легли ей на плечи, легко оторвали от стола. Он провел ее к единственному в операционном зале стулу и, усадив, опустился рядом на пол.

— Эвери, пожалуйста, — пробормотал он, обнимая ее, — во мне столько от… от Карла, что я не могу вынести ваших слез…

— Что со мной творится? — сбивчиво прошептала Эвери сквозь крепко сомкнутые пальцы. — Это не я. Я не такая. Не понимаю, что со мной случилось…

— Когда наступает любовь, разум вынужден бывает отойти, — промолвил великан ласково, — но на этом поле боя слишком часто остаются гнить тела наших иллюзий.

— Я не позволю тебе причинить ей вред. — Эвери опустила руки и глянула великану в лицо. — Можешь убить меня. Но пока жива, я сделаю все, чтобы остановить тебя.

— Я понимаю. Но и вы поймите меня. — Поднявшись, Тан’элКот подошел к операционному столу. Рука его повисла в дюйме над макушкой Веры, словно он боялся прикоснуться к девочке.

— То чувство, что испытываете вы к этому ребенку, — промолвил он, — я питаю к каждому из Детей своих. А их миллионы, бизнесмен. Каждый из них дорог мне несказанно. Мои сны полны отзвуков их будущих судеб. И каждый звук — это вопль.

Он обернулся к ней, умоляюще разводя руками.

— На что не пошли бы вы, чтобы защитить свою внучку? На что не пошел бы я ради своих Детей?

— Я не позволю тебе причинить ей вред, — повторила Эвери.

Взгляд великана дрогнул на миг, словно внимание его привлекло движение за стеклом. По лицу пробежала почти неприметная гримаса омерзения, ненависти — и, что поразило Эвери еще более, страха.

Дрожь пробрала ее до костей. Она знать не желала, что может вселить ужас в самого Тан’элКота.

— Не я, — медленно вымолвил он, — желаю ей зла, бизнесмен.

Она проследила за его взглядом — робко, страшась того, что увидит.

К окну операционного зала прижимался обмякшим от жадного вожделения лицом, словно оголодавший поденщик к витрине мясной лавки, Артуро Коллберг.

— Долго он там будет стоять? — тихо спросила Эвери.

Коллберг уже несколько часов стоял молча, прижавшись лицом к стеклу, — сколько именно, Эвери не могла бы сказать. Она расхаживала взад и вперед, обняв себя за плечи, чтобы унять дрожь, хотя в операционной было совсем не холодно.

Тан’элКот сидел на стуле, отвернувшись от окна, и сосредоточенно разглядывал Веру.

— Предсказать невозможно, — ответил он отстраненно и равнодушно. — Иногда не больше пары минут. Один раз он стоял так почти сутки. Рабочий Коллберг приходит и уходит, когда ему вздумается; о чем он думает, узнать невозможно, а размышлять — отвратительно.

— Есть успехи?

Он покачал головой.

— Нет. Я рассчитывал обнаружить связь, как только установил мысленный контакт с девочкой, но не сумел. Предполагаю, что травма, вызванная смертью матери, заставила ее отгородиться от этой части собственного «я». Подобная дисассоциативная реакция порой вызывает расщепление личности.

— Ты знал, — вымолвила она. — Ты заранее знал об убийстве.

— Если припомните, я пытался вас предупредить.

— А ее предупредить ты пытался? Пэллес? Что ты наговорил ей?

— Они с Кейном понимали, на что идут, — ответил он и огорченно добавил вполголоса: — Пожалуй, лучше меня…

— Что случится, если ты не нащупаешь связь?

— Как я и объяснял: единственный способ защитить это дитя — сделать его полезным для твари, которая прежде была Коллбергом. Если мы не преуспеем в этом, то и сами окажемся излишними. Такое состояние обычно заканчивается летально.

— Есть вещи похуже смерти, — заметила Эвери.

— Воистину так, — согласился великан. — С некоторыми из них вы, скорей всего, познакомитесь лично. Я уже упоминал, какими способами Коллберг убивает время.

Эвери глянула сквозь стекло в голодные пустые зенки, и ее снова затрясло.

— Мы можем предпринять еще что-то?

Тан’элКот уныло пожал плечами.

— Я могу лишь перебирать резонансы, способные теоретически поддерживать ее связь с рекой. Можете считать, что я разыскиваю связь, но поймите, что рассудок — даже рассудок ребенка — это, метафорически выражаясь, весьма просторное место.

Эвери кивнула в сторону Коллберга.

— А он это понимает?

— Я не могу сказать, что он понимает, а чего — нет.

— В нем и человеческого-то ничего не осталось, — прошептала она.

— В нем все до последней капли человеческое, — возразил Тан’элКот. — Он продукт перегонки и очистки людской натуры, воплощенная суть человечества. Вы, полагаю, хотели сказать, что он более не является человеком.

— Намекаете, что он больше, нежели человек?

— Напротив. Значительно меньше.

Эвери долго размышляла над этими словами и в конце концов спросила:

— А что будет, когда ты найдешь связь?

Тан’элКот отвел взгляд от лица спящей девочки и вздохнул.

— Это, по крайней мере, не тайна. Жизнь — самое существование — есть организованная Сила; все сущее, живое или нет, можно воспринимать как принятое изначальной вселенской энергией обличье. Мы воспринимаем предметы по раздельности только потому, что этому научены. Но все на свете по природе своей — лишь узелки в том гобелене, что являет собою вселенная.

Голос Тан’элКота оставался педантично сухим, но лицо помрачнело еще сильнее.