Но не она единственная питалась этой энергией. По сути своей сила сосредоточенного внимания сродни магии; а чародейство лучше оставить специалистам. Энергия направлялась с хирургической точностью, ради единой цели: питать и поддерживать крошечную белую звездочку во лбу мысленного образа Веры Майклсон, который видел Тан’элКот.
Поначалу трудно было передавать энергию через границу между зонами действия земной физики и законов Поднебесья. Чтобы магические способности Тан’элКота не исчезли, он должен был находиться в покрытых ПН-полем помещениях Кунсткамеры, но для того, чтобы получить энергию, ему нужно было подключиться к сети.
Так что, стоя на коленях в молитвенной позе у кровати, к которой была пристегнута Вера Майклсон, Тан’элКот потирал время от времени выбритый квадратик за левым ухом, чуть выше, и ощупывал аккуратный полумесяц шва. Под этой плешью скрывался мыслепередатчик: секретная технология Студии, разработанная первоначально для того, чтобы передавать данные между континуумами Земли и Поднебесья.
Дни и ночи он проводил в неподвижности, медитируя; бог не может позволить себе отвлечься на слабость. Дитя, лишенное его способностей, приходилось поддерживать медикаментами: попеременно вводимые в ее жилы стимуляторы и снотворные удерживали ее в состоянии полусна-полуяви. Периодические инъекции позволяли ей проваливаться в «быстрый сон» на полчаса, а то и больше — состояние РЕМ-сна, с точки зрения Тан’элКота, мало отличалось от бодрствования — но позволить ей провалиться глубже в забытье значило рискнуть всем, чего они достигли до сих пор.
Она не могла отдохнуть вполне — как и он сам.
Все усилия не окажутся напрасны, если только сумеет он дотянуться до реки и ее силы. Временами ирония происходящего заставляла Тан’элКота улыбнуться: ему приходилось тратить силы, чтобы вызвать из посмертия тень Пэллес Рил… хотя разве не были оба они богами? Этой мыслью он не делился ни с кем, даже обдумывать ее не осмеливался. Но в глубине сердца он знал, что стоит ему слиться с душой речного божества, и все переменится. Не будет больше побоев, пыток и унижений от руки Коллберга.
«Коллберг, — подумал он с легким презрением, — полагал, будто беду навлечет Пэллес Рил».
Гнусный человечишка и не подозревает, что такое настоящая беда. Но когда связь с речной богиней будет установлена, Тан’элКот непременно ему объяснит.
Она помнила, как острие Косалла пробило ей переносицу, помнила, с каким звуком раскололась лобная кость, помнила краткий миг пронизавшего все тело болью звона перед тем, как забвение поглотило ее.
Но что-то изменилось. Что-то коснулось ее из бескрайнего провала, которым была ее погибель; иначе сознание не вернулось бы к ней. Ощущения просачивались к ней, как родниковая вода сквозь известняк, неспешно и чисто: она была не одна.
Тело, живое дыхание, и кровь, и кость — тело, что принадлежало ей, но не ее собственное: гибкое и тощее, дубленая кожа и узлы на канате, пальцы, стиснувшие обтянутую мокрой от пота замшей сталь, бритый череп…
Она вцепилась в тело, с радостным воем хлынула в него. Но то было не пустое тело: его уже занимал дух, столь же яростно стремившийся к бытию, разум острый и пронзительный. Он ударил ее в ответ всей мощью предельного своего ужаса, отторжения столь яростного, что тело в мысленной хватке богини обжигало ее, словно чрево солнца.
Но она не могла отпустить.
После пустоты даже страдание было ей сладко.
От ярости и гнева вскричала она, и завыл от гнева и ярости пленный дух, и началась битва.
Матрос нашел тело между ящиками на корме на третий день пути от Анханы. С тех самых пор, как баржа двинулась вниз по течению, этого матроса преследовал загадочный звон в ушах. Слышен он был, только если матросу выпадало стоять на вахте в самые тихие ночные часы; даже легчайший ветерок заглушал этот звон, не говоря уже о дневной болтовне команды и тоскливых песнях шестовых.
В конце концов одной безлунной ночью, когда вахта подходила к концу, матрос не выдержал; взяв лампу, он оставил свой пост и принялся обходить палубу. Поиски его шли небыстро и непросто, особенно потому, что поначалу матрос естественным образом предположил, что источник звонкого жужжания находится в одном из ящиков, и почти час потратил, прикладывая ухо то к одному занозистому дощатому гробу, то к другому.
Но наконец трепещущее пламя фонаря высветило контуры человеческого тела в щели между особенно неровно нагроможденными ящиками. Одного взгляда на сведенное судорогой тело юноши, на жилы, проступившие на шее, на зажатую в ладонях рукоять меча — и в особенности лезвие клинка, истаивавшее по краям до полной невидимости — матросу хватило, чтобы немедля отправиться за младшим помощником.
Младший помощник был менее трусоват. Он забрался прямо в щель к лежащему и долго рассматривал, хмурясь. Хмурясь, он глядел, как мучительно выгнута спина лежащего, мостиком поднимаясь над палубой. Хмурясь, глядел, какой гримасой ужаса искажено его лицо и как побелели костяшки стиснувших рукоять меча пальцев.
