Меня тащат по сходням двое стражников, больно ухватив под мышки. Ступни волочатся по земле, бьются о ступеньки — я слышу это, но не чувствую.
Над Ямой гуляет эхо потрясенного молчания. Все смотрят, не в силах поверить, что я позволил себя увести.
Я всегда был полон сюрпризов.
Мы добираемся до галереи. Я кричу зэкам, пока меня еще слышно:
— Держитесь! — Стражники волокут меня по мосткам мимо бесконечного строя арбалетчиков. — Работайте —
Я обращаюсь ко всем; выделить Орбека или т’Пассе — значит пометить их в глазах стражи, и тогда их прикуют рядом со мной в Шахте.
— Когда я вернусь, готовьтесь — будет веселье!
Мы останавливаемся перед дверями в Шахту. Щели вокруг нее сочатся безумием, гнилью, бешеными воплями.
Старший по наряду снимает фонарь с крюка над дверью, чтобы запалить фитиль собственного, еще несколько стражников следуют его примеру. Поднимая засов, офицер ухмыляется мне.
— А ты крутой, да?
Я не снисхожу до ответа.
— Знаешь, — продолжает он, — много я видел таких крутых — здесь, на свету.
Он распахивает дверь. Воздух, поднимающийся из Шахты, насыщен влагой и скверной настолько, что в рот мне будто вколачивает язык давно сдохшей коровы. Не просто смрад гниющего мяса и зловонного дыхания: эссенция безумия, от которого люди готовы жрать собственное дерьмо, покуда не сгниют зубы.
Прикованные к стенам по обе стороны прохода заключенные бьются в оковах, прячут лица от слабого света, что сочится из Ямы. В глубине черной глотки Шахты кто-то находит в себе силы кричать. Стены покрыты росой, сгустившимся дыханием, но даже она посерела от грязи, которую выдыхают «шахтеры». Вырубленные в полу ступеньки уводят в бесконечную темноту, куда стекают склизкие испражнения.
Помню, как я очутился здесь в последний раз. Помню тех, кто жался к стенам Шахты, покуда мы с Таланн пробирались по предательски скользкой лестнице к выгребному колодцу, и я волок Ламорака на спине. Большинство из них уже не могло умолять о пощаде. Они были низведены до положения не скотов, а вещей: комья порванных нервов и гноящихся язв, у которых осталась единственная функция — переживать неспешное скольжение вместе с отбросами по ступеням, ведущим к смерти.
Я едва смог пройти мимо них спокойно — а я тогда был моложе и куда круче.
Сейчас я и ходить-то не могу.
Хорошо что мне не придется самому спускаться в Шахту. Не уверен, что смог бы дойти.
Когда меня переносят через порог, я могу думать только о том, как гноятся ожоги на бедрах, и о том, как будут они выглядеть через пару дней, если смазывать их чужим дерьмом — но на косяке я замечаю темную зарубку, пальца в два шириной, со стороны засова.
И вспоминаю:
Я протягиваю руку поверх плеч стражника и касаюсь зарубки, пока меня проносят мимо. Семь лет дерево в глубине Шахты впитывало ее гнилостные испарения и потемнело вровень с зелено-черным косяком, но вот он — знак, оставленный Кейном.
Оставленный мною.
— Чему ты радуешься, урод? — хмурится офицер.
Я оборачиваюсь к нему:
— Отвали.
Он отвешивает мне увесистую оплеуху, разбив губу, расшатав пару зубов и озарив черную бездну передо мной яркими звездами. Я продолжаю улыбаться. Это больно, но что же поделаешь?
Улыбаться всегда больно.
— Когда я вернусь, — бормочу я онемевшими от удара губами, — я тебе напомню правило номер раз.
Он фыркает себе под нос.
— «Когда» вернешься, тварь? Не вернешься ты. Здесь и подохнешь.
— Ладно.
Я выворачиваю шею, чтобы бросить взгляд через плечо и далеко вниз, на Делианна. Вспоминается, как мы сидели за одним столиком в кафетерии больше двадцати пяти лет тому назад. Как он спросил меня: «Забудь о том, насколько это возможно. Ты этого хочешь?» А потом, словно обезьянья лапа, принял мой ответ и дал больше, чем я просил.
Я посылаю ему прощальный кивок. Мой самый старый друг. Нравится мне это или нет — лучший из моих друзей.
— Ладно, — повторяю я. —
