Самострел заряжается небыстро. Мне не приходилось видеть, чтобы кому-то удавалось натянуть тетиву меньше чем за пять секунд, и это в наилучшем случае; в горячке боя это время смело можно удвоить.
А сходни лишь на комариный член длинней сорока метров.
— Орбек, бери Динни, Флетчера, Аркена и Гропаза, — двое самых юных и жестоких бывших «змей» и двое жизнерадостно кровожадных огриллонов, — и как только лучники сделают первый залп в толпу, дуйте по сходням вверх. Ты идешь третьим, понял? Третьим. «Змей» вперед; потерять Динни с Флетчером нам легче, чем твоих. Мы обязаны захватить лебедку — если мостки поднимутся, веселью хана. Ты главный по верху. Не трать время, чтобы добивать парней у лебедки: в Яму их, мы внизу разберемся.
— Как скажешь, босс.
— Т’Пассе, прямо за Гропазом пусти еще один заслон: следующий залп придется по лебедке. После этого — в рукопашную.
— Хэри, остановись! — бормочет Делианн. — Подумай минуту, только подумай! Ты можешь придумать что-то получше.
Орбек отвечает за меня, широко ухмыляясь сквозь клыки.
— Что лучше-то?
Стражники у лебедки опускают лязгающий мост. Тот неритмично дергается в воздухе.
Я киваю Орбеку:
— Собирай ребят и пробирайтесь к мосткам.
— Как скажешь, босс. — Он волочится прочь.
— Т’Пассе… — начинает Делианн и замолкает, увидав в ее глазах пустоту. Она готова умереть.
— Я буду тянуть, сколько смогу, — говорю я. — Собирай толпу, т’Пассе. Времени мало.
Она кивает и уже готова отвернуться, но, передумав, бесстрастно смотрит на меня, холодно поджав губы.
— Это большая честь, — говорит она.
— Для меня, — отвечаю я с тем же выражением.
Она улыбается — чудо из чудес — и уходит, пробираясь между зэками, то одного, то другого уводя за плечо с собой.
Делианн в отчаянии хватает меня за руку. Пальцы его облиты горячим потом.
— Хэри, целься выше! Ты должен стремиться к большему. Умирать легко! Ты сам это говорил. С каких пор Кейн стал искать легких путей?
Конец сходен болтается уже в паре метров от пола, и у меня нет времени на всякую фигню. Я вырываю руку и огрызаюсь:
— Кейн — это просто роль, черт тебя дери! Я его придумал! Это моя фантазия! Я не Клинок, ядри его, Тишалла. Я просто Хэри Майклсон, твою мать, когда-то неплохой актер, а теперь паралитик средних лет, которому жить осталось пять минут!
—
— Если — что?
— Что, если правы все остальные? Если сказания о тебе не лгут? Что, если ты взаправду Клинок Тишалла? — спрашивает Делианн. — Если ты Враг господень?
— Ну и что тогда? Хочешь, чтобы я пожал плечами и улыбнулся? Ничего, что я калека? Ничего, что Шенну зарезали? Ничего, что мне пришлось валяться в ее горячей крови? Ничего, что мертв отец, и похищена Вера, и ничего-таки-совсем-не-надо-волноваться?! Плюнуть и
— Нет, — он мотает головой, словно извилины его рассыпались по черепу и он пытается собрать их вместе. — Нет-нет-нет-нет-нет-нет! Никто не в силах ничего забыть, как ты не понимаешь? Все, что случилось в твоей жизни, — любая мелочь — оставляет по себе шрам.
Чародей склоняется ко мне, вцепившись обеими руками в плечо. Его бьет озноб, глаза закатываются, щеку дергает тик.
— Шрамы — это путь к власти, — хрипит он. Дыхание его отдает ацетоном и гнилыми яблоками. — Шрамы — это карта благодати.
Он наклоняется так близко, словно готов поцеловать меня.
— Каждый из нас — сумма своих шрамов.
Охранный наряд топочет по сходням.
Я стряхиваю его руки, отталкиваю.
— Они идут. Лучше спрячься, пока еще можно.
— Что, — произносит он ясно, — если твоя фантазия — это
Наряд сходит с мостков. Расталкивая заключенных дубинками, они прокладывают дорогу ко мне. Старший в наряде движется с хорошо знакомой мне развязностью: ждет драки. Он только не представляет, насколько серьезной будет драка.
— Хватит болтать, Крис, уматывай! — рычу я, подкрепляя слова сильным толчком, от которого чародей заваливается на бок и падает. Я закрываю глаза, чтобы не видеть муки на его лице.
Когда я поднимаю веки, наряд уже стоит передо мной. Орбек с его ребятами выжидает в десяти шагах от подножия сходен, т’Пассе ждет моего кивка чуть в стороне, подняв руку перед взмахом. Старший по наряду поднимает забрало шлема и, встряхнув ржавыми кандалами, говорит:
— Доносят, что у вас тут завелся смутьян…
О черт. Черт. Теперь понимаю.
Только теперь.
Дело не в празднике Успения: до него еще несколько дней. Все из-за меня. Я — смутьян, говорят они, и, честно сказать, поспорить с ними трудно.
Смутьянов из Ямы переводят в Шахту.
Это будет венец моей тюремной карьеры.
Я смотрю на Делианна.
«Если…» — шепчут его измученные глаза.
И вокруг толпятся люди, готовые за меня умереть…
Я протягиваю стражникам обе руки, подставляя запястья, и вздыхаю, когда старший по наряду защелкивает кандалы.
— Ну ладно, как скажете, — говорю я. — Пошли.
