Дверь Шахты находится примерно в ста футах выше меня — на верхней площадке крутой и скользкой лестницы, высеченной в каменной скале. А пара судорог в не вполне омертвевших бедрах не потянут даже на вечернюю прогулку в парке.
Ну, знаете, все мы когда-то ползали, прежде чем начали ходить.
Мне предстоит долгое путешествие ползком, поэтому я вкладываю кинжал в ножны и засовываю под пояс на спине. Лампа в левой руке, кольцо с ключами — в правой. Вот так я ползу на локтях вверх по лестнице Шахты. С каждым рывком, дюйм за дюймом я приближаюсь к солнечному свету.
Орбек протер свободной рукой изъязвленные глаза и вновь посмотрел на светящуюся точку, которая рывками перемещалась по дну Шахты. Он не понимал, что могло двигаться подобным образом. Свет описывал дугу и останавливался, снова делал дугу и снова застывал на месте, словно манящий огонек голодного болотного упыря.
Горячий сырой воздух Шахты сменился зимним холодком, который медленно волной скользнул вниз по позвоночнику.
Он никогда не слышал о болотных упырях, приходивших в город. Эти призраки торчали в своих топях, сбивали манящими огнями простодушный люд с дороги, а когда какой-нибудь придурок попадал в их западню, они высасывали его глаза и соки и заталкивали труп в трясину. Никто никогда не видел их жертв. И только, возможно, через сотню лет кто-то пойдет нарезать себе торф и найдет мертвяка с бледной кожей, похожей на пергамент, и с пустыми глазницами, покрытыми смолистой пленкой. Да, если уж болотный упырь заявился в город, то, значит, в Шахте началось какое-то дерьмо, потому что колодец во многом походил на трясину, и никто не мог вырваться отсюда на свободу. Недаром его мамка всегда говорила, что когда придут лихие времена…
Если бы Орбек последовал за ходом своих мыслей, то закричал бы от страха. А голоса у него больше не было. Он довольно хорошо попользовался им после того, как его приковали цепями к стене, — почти два часа вопил без остановки. И другие парни — точнее, их голоса — вторили ему. Они все еще кричали. Эти крики и рыдания, стоны и проклятия звучали теперь иначе: не так беспомощно и не так напуганно. Насколько Орбек понимал, они отличались от криков простаков, у которых вурдалаки высасывали глаза.
На самом деле он не верил в болотных упырей.
Свет приближался, поднимаясь сквозь глухую мглу. Это была лампа — лампа в руке того, кто полз на локтях по ступеням Шахты. Черт возьми, этот парень действительно походил на болотного упыря. Когда Орбек заметил мерцание его глаз и блеск зубов, он снова ощутил волну суеверного ужаса. А затем понял, кто карабкался по лестнице.
Это был Кейн. И он улыбался.
Пока человек на ступенях дюйм за дюймом сокращал свой путь наверх, у Орбека было достаточно времени, чтобы придумать первые слова их возможной беседы. Когда Кейн приблизился настолько, что уже мог услышать его осипший голос на фоне воплей других заключенных, Орбек спрятал искалеченные лапы за спину и сказал:
— Привет.
Кейн остановился и, выгнув шею, покосился на Орбека. Ему мешал свет лампы, поэтому он поставил ее на верхнюю ступень и, приподнявшись на локте, вновь посмотрел на того, кто приветствовал его. Казалось, этот взгляд длился пару долгих лет. Затем он ответил:
— Ага.
Из всего того, что теперь происходило в Шахте, для Орбека были важны лишь взгляд Кейна и железное кольцо с ключами в его левой руке.
— Рад тебя видеть, — хрипло сказал он.
— Да неужто? — буркнул Кейн.
— Точно. Вернее, я рад, что вижу эти ключи.
— Ясно.
Кейн издал какой-то звук, похожий на тихий смех.
— А знаешь, как я их раздобыл? И как освободился?
Орбек пожал плечами.
— Разве это важно?
Кейн глубокомысленно кивнул.
— Я всегда считал, что у нас с тобой много общего.
— Похоже, так оно и есть, — согласился Орбек. — Ты освободишь меня?
— Я думаю над этим. Что ты здесь делаешь?
— Жопу отсиживаю.
— Ты знаешь, о чем я говорю.
Орбек еще раз пожал плечами. Ему было трудно выдержать взгляд Кейна. Он хотел отвернуться — посмотреть в темноту, в которой скрывалась дверь, ведущая на свободу.
— Это тоже неважно.
— Может, для тебя и неважно. У меня другое мнение.
Орбек почувствовал, что краснеет. Он погремел цепями и откашлялся, надеясь, что Кейн отпустит его с крючка. Но этот ублюдок просто лежал, смотрел и ждал ответа.
— Это трудно объяснить.
— А ты попробуй.
— После того, как они забрали тебя… все пошло кувырком. Понимаешь? Т’Пассе возомнила себя главной и начала раздавать приказы. А ее ж никто не любит. Все как-то вдруг сбились на мелкие кучки, каждая ненавидит остальных, и… твою мать, не знаю! Я не знаю, как это случилось. Если ты не вернешься, мы погибнем. Я подумал, что должен пробраться к тебе — пусть даже в цепях и синяками на заднице. Кто подстрахует тебя, если ты захочешь выбраться отсюда? Вот я и решил помочь. В худшем случае — стать твоими ногами.
Кейн покосился на него:
— И что дальше?
