Клинок Тишалла полностью

И она ощущала…

Из родника на Кхриловом Седле сочилось черное масло, вливаясь в поток нечистот из лагеря железнодорожников. В древних северных чащах сохли и чернели иглы елей и пихт, и сочилась из лопнувших стволов черная, как оникс, живица. В пустоши Бодекен нафта поднималась из тухлых болотных глубин, и по живой зелени распространялись омертвелые пятна.

Ужас богини передался тем, кто разделял ее сознание.

— Прекрати! Ты должен остановить это!

— Нет, — ответил Кейн, — не должен.

— Хэри… Кейн, пожалуйста! Остановись!

— Нет.

Она уже чувствовала, как жизнь вытекает из нее, как смерть карабкается вверх по нервам, будто проказа.

— Кейн… ты меня убиваешь…

Волчья ухмылка стала шире, потеряв остатки веселья.

— Ты уже мертва. Мы убиваем реку.

— Нет! Ты не можешь!..

— Да ну? — Он жестоко хохотнул. — Ты с кем разговариваешь?

— Погибнет все и вся! До последнего… всякая тварь…

— Верно. И много ли проку будет от твоей драгоценной связи? Ты останешься с пустыми руками. Черт, ты потеряешь даже то, с чего начал. Подумай, Ма’элКот: много ли возлюбленных детей твоих переживет это? Что станется с твоей драгоценной божественностью, когда все твои поклонники будут мертвы?

И вот тогда Пэллес Рил поняла. Воображаемые слезы хлынули из мнимых глаз. Взгляд ее говорил «спасибо», но только лишь взгляд.

Волчий оскал чуть смягчился.

— Я же говорил — доверься мне.

Губы ее сковало иное слово:

— Блеф.

— А как же.

— Ты убьешь себя вместе с рекой. Отрава погубит тебя так же верно, как форель или скопу.

Улыбка Кейна стала еще веселей.

— Тебя никогда на «слабо» не брали?

Гнев нарастал в ее сердце, но то был чужой гнев.

— Это не игра! — гремел голос с ее губ. — Невозможно ставить на кон все живое в бассейне Великого Шамбайгена!

Улыбка исполнилась страсти.

— Волков бояться — в лес не ходить.

Прошло, казалось, долгое-долгое время. Тишину прерывали лишь отдаленные всхлипы маленькой девочки.

— Вера остается у нас.

— Да? — Голос Кейна был мягок и ровен, но от глаз по лицу расползалась оледенелая корка. — И что вы такого с ней в силах сотворить, что будет страшней уже сделанного?

— Ты хуже, чем мерзавец… Ты хуже, чем преступник. Ты чудовище…

За ледяной маской сгустилась, неоспоримо явная, тень Кейна: сверкающая тьма, оживший диорит.

— Об этом вам следовало подумать прежде, чем мучить мою дочь.

— Остановись! Ты должен прекратить это!

— А ты меня заставь, — бросил он и пропал.

Вместе с ним пропали феникс, и солнце, и луг, и мир, и все звезды.

Но богиня не рухнула в небытие. Стекающих в реку ядовитых струй было довольно, чтобы связь с реальностью поддерживала ее в сознании. Она была сама себе вселенной: одновременно огромной и мизерной, наполненной целиком ползучей погибелью и мукой.

И еще надеждой.

Социальный полицейский у дверей операционного зала стоял неподвижно по стойке «смирно» так долго, что, когда он пошевелился наконец, Эвери Шенкс вздрогнула: волна трепета ударила из поясницы, болезненно раскатываясь по рукам и ногам. Она судорожно стиснула хрупкие бессильные кулачки и сгорбилась, пытаясь скрыть, как бьется сердце. И все только от того, что соцполицейский сделал шаг в сторону, чтобы отворить дверь.

В операционную вступил Тан’элКот. За ним следовали еще двое социков.

В груди у Эвери отчего-то мрачно захолонуло: то ли в лице, то ли в осанке великана проскальзывало нечто безликое и страшное.

— Тан’элКот, — промолвила она, все еще надеясь, что могла ошибиться. — Все кончено? Уже конечно?

Он воздвигся над нею, точно утес.

— Собирайся. Мы отбываем через час.

— Отбываем? — тупо повторила она, пытаясь согнуть ноющие суставы, чтобы подняться. — Тан’элКот…

— Ма’элКот, — поправил он бесстрастно.

Эвери передернуло.

— Не понимаю…

Но он уже отвернулся. Стоя у операционного стола, к которому была привязана Вера, он расстегивал крепления. Соцполицейские снимали емкости капельниц и сосуды для испражнений, подсоединенные к катетерам, с крючьев на столе, чтобы повесить на странную конструкцию, которую приволокли с собой. Устройство это походило отчасти на левитрон, но вместо магнитной подвески у него были колеса: два больших со спицами позади и еще два маленьких — под ногами. Тан’элКот поднял Веру со стола и принялся пристегивать к инвалидной коляске.

Вот в чем заключалась разница: теперь Эвери поняла. Он уже не оглядывался на социальных полицейских, а они не замечали его, но вместе с ним трудились ради общей цели, координируя движения, словно роботы, без слова или жеста.

— Что ты делаешь?! Тан’элКот…. Ма’элКот… она слишком слаба! Ее нельзя трогать, она же умрет!