– Я знаю, что тебя пытали и прежде, Хари… мм, огриллой клана Черные ножи в Бодекене, не так ли? И я вполне осознаю, что лишь вчера ночью ты пытался заставить моих людей убить тебя. Подозреваю, что боль для тебя значит не больше, чем смерть, но для меня твои жизнь и мучения крайне важны. – Он сгорбился, сосредоточенно и неторопливо переводя дыхание. – Через пять дней мы прибудем в Анхану. Там тебя передадут светским властям на казнь. А до тех пор я хочу, чтобы ты страдал, а в особенности – чтобы слушал.
Деревья за окном расступились, открывая взгляду крутобокие, поросшие орляком и бурьяном холмы, уходящие в туманную синюю даль, – жестокие пустоши Каарна. А в вагоне Кейнова Погибель заново начал свою литанию:
– Я был рожден Мартой, женою Террела-кузнеца, и наречен Перриком. Бо́льшую часть своих юных лет я ожидал, что вырасту простым человеком – счастливым, какими казались мои родители. Мать моя происходила из Кора и годами была старше отца; ей были ведомы тайны, недоступные нам, и все же мы не сомневались в ее любви…
День за днем – на протяжении всего пути от отрогов Зубов Богов, во время пересадки в Харракхе, пока готовили к погрузке баржу, и первые дни умопомрачительно медленного путешествия по излучинам неторопливо текущего к Анхане Большого Чамбайджена – Кейнова Погибель пересказывал судьбы своих родителей. О себе он упоминал нечасто; вместо этого он перебирал все подробности об отце и матери, какие только задержались в памяти: как Террел впервые выпорол сына, какие медовые пирожки пекла Марта, когда лето уступало место осенним ливням, как Барон Тиллиов Оклянский приказал выпороть Террела за то, что тот подрезал стрелку его любимой кобыле, какие жуткие скандалы закатывали друг другу его родители, когда мальчику было лет десять, – тогда он впервые узнал, что Марта уже была в тягости, когда Террел повел ее под венец, и не от будущего своего мужа.
Он перечислял малейшие детали – хорошие и дурные, существенные и тривиальные; он хотел, чтобы родители его встали перед Хари, словно живые, такими, какими обитали они в сердце сына.
Странно, но Хари каким-то образом верно понял цель Кейновой Погибели; во всяком случае, он никогда не спрашивал, зачем мучитель рассказывает ему все это. Лишь порой он выныривал из океана душевной боли, чтобы бросить короткое замечание, или попросить разъяснения какой-нибудь мелочи, или просто хмыкнуть понимающе.
Потом, как-то вечером, когда баржа ползла по широкой излучине, разделявшей две гряды невысоких поросших травою холмов, Хари заметил:
– Мне по твоим рассказам кажется, что я с твоими предками познакомиться уже не сумею. Верно?
Кейнова Погибель глянул ему в глаза, и голос его был сух, точно камни в родных пустынях его матери.
– Мои родители пришли на стадион Победы в день успения Ма’элКота.
– Да ну? Там и легли, верно?
– Да.
– Надо же… – Взгляд калеки унесся в некие туманные дали, за много миль отсюда, за много лет. – Знаешь, помнится, когда я готовился спрыгнуть на песок – я прятался в вентиляционной щели под крышей гладиаторских казарм, а помост с Ма’элКотом, и Тоа-Сителем, и… и всеми остальными… только вкатывался в ворота, – я подумал тогда, что если бы кто-нибудь из моих близких погиб из-за того, что кто-то поступил так, как поступлю сейчас я, то не остановился бы, покуда не отыскал бы ублюдка и не удавил голыми руками.
– Надо же, – повторил Кейнова Погибель без выражения.
– А где был ты? – (Кейнова Погибель вопросительно глянул на калеку.) – Тебя там не было, – пояснил Хари. – На стадионе.
– Откуда ты знаешь?
– Я знаю, ты боец. Если бы ты был там, то или твои родители остались бы живы, или ты сложил бы голову.
– Я был… – Кейновой Погибели пришлось промедлить, сглотнуть старую, знакомую боль, – занят.
Хари кивнул:
– Ты элКотанец, да? Возлюбленное Дитя Ма’элКота?
– Да.
– Мгм. – По лицу его скользнула очередная из его мимолетных, горьких почти-улыбок. – Я тоже.
Кейнова Погибель нахмурился:
– Ты?
– Да. Я прошел через последний из ритуалов Перерождения незадолго до Успения. Крещен огнем и кровью – мечен, пропечатан и освящен, честь по чести.
– Не верю.
– А Ма’элКот верил. – Он махнул рукой, возвращаясь к теме. – В тот день он созвал на стадион своих Возлюбленных Детей. Как вышло, что ты не попал туда?
– Я…
Кейновой Погибели пришлось отвернуться; боль, которую принесли с собой воспоминания, потрясла его – жестокая резь под сердцем, нимало не ослабевшая за семь лет, неутоленная несомненной уверенностью в том, что именно боль и потеря послужили тем резцом, что вытесал облик его судьбы. Тогда он не в силах был изменить случившееся, не мог, вернувшись назад, сделать этого и сейчас, семь долгих лет спустя.
Вот только боль…
Против боли было одно лекарство: он напомнил себе, что принадлежала она некоему Райте из Анханы. «А я – Кейнова Погибель, – повторял он. – Эта боль – неупокоенный дух чужого прошлого».
– Я сидел в скриптории Посольства в Анхане, – проговорил он, – и переписывал свой отчет о том, как ты убил посла Крила.
