Уильям Рейнсферд поднялся одним быстрым и гибким движением, удивительным для человека его телосложения. Он опустил на меня глаза, лицо его было мрачным.
– Давайте внесем полную ясность. Я не хочу больше никогда вас видеть. А также что-либо слышать обо всем этом. И ради бога, не звоните мне.
Потом он исчез.
Мы с Зоэ искали его взглядом. Все было напрасно. И наш приезд, и все усилия. Напрасно. И закончилось тупиком. Я поверить не могла, что история Сары завершилась здесь и так быстро. Я не могла опомниться.
Какое-то время мы сидели молча. Меня охватил озноб, несмотря на жару; я торопливо расплатилась. Зоэ так и не сказала ни слова. Вид у нее был ошеломленный.
Я встала, каждым движением преодолевая неимоверную усталость. И что сейчас? Куда направиться? Вернуться в Париж? Вернуться к Чарле?
Идти было трудно. Ноги словно налились свинцом. Я услышала, что Зоэ зовет меня, но не обернулась. Мне хотелось быстрее очутиться в гостинице. Чтобы подумать. Прийти в себя. Позвонить сестре. И Эдуару. И Гаспару.
Голос Зоэ звучал все громче, все более нервно. Что она хочет? Зачем это нытье? Я заметила, что прохожие на меня смотрят. Раздраженно повернулась к дочери, чтобы поторопить ее.
Она кинулась ко мне и схватила за руку. На ней лица не было.
– Мама… – чуть слышно прошептала она.
– Что? Что такое? – сухо спросила я.
Она пальцем указала на мои ноги и заскулила, как щенок.
Я опустила голову. Моя белая юбка была вся в крови. На стуле, где я сидела, отпечатался алый полумесяц. По моим бедрам обильно струилась кровь.
– Ты поранилась, мама? – У Зоэ перехватило дыхание.
Я схватилась за живот.
– Ребенок… – в ужасе выдохнула я.
Зоэ смотрела на меня остановившимся взглядом.
– Ребенок? – Она уже кричала, вцепившись мне в руку. – Мама, какой ребенок? О чем ты говоришь?
Ее лицо стало быстро удаляться. Ноги у меня подкосились. Подбородок ударился о сухую обжигающую землю.
Потом наступила тишина. И тьма.
Открыв глаза, я увидела прямо перед собой лицо Зоэ, совсем близко от моего. Почувствовала характерный больничный запах. Я была в маленькой зеленой палате. К руке подсоединена капельница. Женщина в белом халате заполняла график температуры.
– Мама… – прошептала Зоэ, сжимая мне руку. – Мама, все хорошо. Не волнуйся.
Молодая женщина подошла, улыбнулась и погладила Зоэ по голове.
– Все будет хорошо,
Мой голос прозвучал как хрип.
– А ребенок?
– И с ребенком все хорошо. Мы сделали эхографию. А сейчас вам нужно отдыхать. Какое-то время придется полежать.
Она вышла из палаты и мягко прикрыла за собой дверь.
– Вот дерьмо, ты перепугала меня до усрачки, – сказала Зоэ. – Знаю, что говорю грубые слова, но думаю, сегодня ты не будешь на меня ругаться.
Я притянула ее к себе и обняла так крепко, как могла, несмотря на капельницу.
– Мама, почему ты мне ничего не сказала про ребенка?
– Я собиралась, дорогая.
Она подняла на меня глаза:
– Это из-за ребенка вы поссорились с папой?
– Да.
– Ты хочешь этого ребенка, а папа не хочет, да?
– Что-то вроде того.
Она ласково погладила мне руку:
– Папа уже летит.
– О господи! – сказала я.
Бертран, здесь. Бертран как финальная точка всех потрясений.
– Это я ему позвонила, – призналась Зоэ. – Он будет через несколько часов.
Слезы навернулись мне на глаза и потекли по щекам.
– Мама, не плачь, – взмолилась Зоэ, судорожно вытирая ладонями мое лицо. – Все хорошо, все теперь хорошо.
Я улыбнулась, чтобы успокоить ее, хотя улыбка получилась усталой. Весь мир казался мне пустым, выхолощенным. Образ Уильяма Рейнсферда, исчезающего со словами:
Предстоящие дни, недели и месяцы виделись мне как серая безрадостная масса. Никогда еще я не чувствовала себя такой подавленной и потерянной. Словно меня изглодали до костей. Что мне оставалось? Ребенок, о котором мой будущий «бывший муж» и слышать не хочет и которого мне предстоит растить одной. Дочь, которая становится подростком и, возможно, уже не будет той очаровательной девчушкой, какая есть еще сегодня. Мне как будто нечего ждать, и ничто не побуждает меня двигаться вперед.
Прилетел Бертран, спокойный, деятельный, нежный. Я решила не вмешиваться, наблюдая, как он разговаривает с врачами, успокаивает Зоэ, ласково глядя на нее. Он позаботился обо всех деталях. Я должна оставаться в больнице, пока кровотечение полностью не прекратится. Потом вернусь в Париж и до осени, то есть до пятого месяца беременности, буду вести себя очень осторожно. Бертран ни разу не упомянул о Саре. Не задал ни единого вопроса. Так что я расслабилась в уютном молчании. Я не хотела говорить о ней.
