— Так зачем мы тут?
Рик молча указал рукой мне за спину. Обернувшись, завороженно разглядываю открывшуюся панораму. Большая часть обоих провинций видно как на ладони; обе сияют в полутьме праздничными огнями, мне даже чудились отзвуки музыки и пения.
— Ух ты… Как стемнеет — совсем здорово будет! — восторженно выдохнула я, ненадолго позабыв обо всех неприятностях минувшей недели.
— О да, — хмыкнул Рик. Вид у него предовольный. — Будет не совсем темно, но очень даже здорово!
«Свобода, господин…» — зазвенела вдруг пустота, запела чуть слышно. Музыка смолкла, с улицы послышался веселый гомон. Прогремели первые залпы праздничного фейерверка — забавы, перенятой у людишек… с той разницей, что магический фейерверк — дело рук заклинателей. Беломраморная часовая башня на портальной площади отбивала полночь. С каждым ударом часов Эвклид, замерший посреди зала в вихре встревоженных духов, приближался к пугающей догадке.
«Свобода, свобода, господин!»
— Этого не может быть, — отрезал он. Его голос был едва слышен сквозь шум.
А потом и шума не стало — всё перекрыл жуткий грохот, нестерпимой болью ударивший Эвклиду по вискам. Земля содрогнулась, воздух заискрил от разрывов магической сети, люди закричали. Витражный потолок осыпался тысячами острых осколков, но на полпути к толпе они превращались в пепел, оседающий невесомыми хлопьями на затейливых прическах и богатых нарядах.
Тишина навалилась внезапно. Благородные маги ошалело и испуганно переглядывались; у многих были лица людей, заполночь выдернутых из постели.
— Что случилось, Эвклид? — Мэрилант была из тех немногих, кто остался спокоен.
— Кто-то взорвал все храмы, — отозвался Эвклид негромко, — и, следовательно, обрушил магическую инфраструктуру города. Вос-схитительно.
Стараясь не выйти из себя, он взглянул на бренные останки любимого витража и скрипнул зубами. Весельчак, уничтоживший многолетние труды иерофанта, не потрудился сохранить инкогнито.
Огромные буквы пылали в небе сигнальными кострами, отблеском Аль-Шаобанского пожарища — прощальным приветом двадцатилетней давности. То был всем известный девиз герцогства Розы и Грифона.
Имя нам Вотан, что означает «ярость».
====== Эпилог ======
Превратить ночь в день — не такая уж, в сущности, сложная задача. Достаточно напитать магией несколько сотен светильников. Блеклая, жидкая летняя темень трусливо заглядывала в панорамные окна, просачивалась сквозь витраж на потолке. Где-то там, за стеклом, угадывался белый кругляш прибывающей луны.
Очередное празднество навевало на иерофанта скуку, а на зачарованном потолке можно было увидеть новую картину — прекрасная дева с одухотворенным лицом, воспарившая в небеса на белоснежных крыльях. Не отрывая взгляда от потолка, Эвклид чуть заметно улыбнулся. Кто бы ни вплел эту картинку в заклинание, он наверняка не задумался о ее потаенном смысле. Да и кто, кроме самого Эвклида, мог раскрыть эту тайну? Разве что тот, кто жаждал бы изменить свою жизнь так же сильно.
«Даже по части безумных мечтаний никто не сравнится со мной, — подумал он с удовлетворением, ощущая буйство новых сил в своем теле. — Никто. Никогда».
— Больно будет падать, — прошелестел над ухом призрак, будто угадав его мысли.
— Не порть мне минуту торжества, труха могильная, — отпарировал Эвклид чуть слышно. На его разговоры с самим собой никто не обращал внимания — кто же здесь не знает о веренице духов, окружающей иерофанта?
— Ты всегда волен прервать старческое брюзжание, мальчик!
Эвклид поморщился. Все, кто осмелился бы назвать его мальчиком, давно уже собрались тесным дружеским кружком в царстве Хель. Кто-то — в результате трагической случайности, но большинство всё-таки по естественным причинам. Если считать магическую нестабильность естественной причиной; она и губит магов чаще всего.
— Ну, Горард, куда ж я без тебя и твоего брюзжания? — тон его был на удивление благодушен. — Знаешь, на моей родине — настоящей, я имею в виду, — к полководцам приставляли специально обученных рабов. Эти рабы тащились позади на каждом триумфальном шествии и сыпали занудными увещеваниями в духе: «Помни, что придется умереть». Это делалось, чтобы усмирить гордыню победителя.
— Твою гордыню и сотня рабов не усмирит. — Старому гордому некроманту наверняка не польстило сравнение с рабами. — Но кому, как не мне, напоминать, что придется умереть?
Эвклид елейно поблагодарил. Умирать в ближайшую вечность он не собирался. Нити Хаоса, пусть и в меньшем количестве, чем хотелось, наполняли его нутро магией — первородной, могущественной, неистовой. Самым сложным теперь было стоять посреди этой окультуренной пьянки и не кричать о новообретенном могуществе. Эвклиду хотелось действовать, а не мыслить. Хотелось покорить, взять, уничтожить.
«Пусть не скоро, — подумал он, — но море успокоится. И тогда-то я навещу своих августейших родственников».
