Одна рука гостя, точно случайно, лежала у мамки на ноге, и мамка поверх нее положила свою руку. Лелька видела, что гость „церемонится“, потому-что она в комнате, и не желая мешать, торопилась поскорее доесть. Затем встала, быстро перекрестилась на темный угол, поцеловала свободную руку матери и пошла к дверям. Из передней, уже укладывая на обычное место свой маленький, тощий тюфячок, она крикнула:
— Мамка, Соня приходила. Наказывала сказать...
— Хорошо, сейчас... Это подруга одна. Я сейчас! — И она вышла в переднюю. Сквозь тонкие, словно бумажные, двери слышен был почти каждый звук, каждый малейший шорох, а потому Лелька совсем тихо, на ухо, передала мамке слова Сони, а потом еще тише, едва шевеля губами, спросила:
— Если Порфирий Григорьевич придет, сказать, чтобы утречком пришел?
— Нет, пусть в „Венеции“ подождет: этот скоро уйдет, — кивнула она головой на комнату, где гость тянул пиво. — Ну, спи, детка, Христос с тобою! Когда он уйдет, я тебя разбужу, — пойдешь, ляжешь на кровати. И четко, троекратно перекрестив девочку, она беззвучно поцеловала ее и быстро пошла в комнату.
Лелька лежала не шевелясь. Она отчетливо слышала все, что делается в комнате. Она зажмурила глаза и по звукам свободно ориентировалась во всем, что там делается, и скорее инстинктом, чем умом, понимала все это так же просто и естественно, как и то, почему мамка поцеловала ее беззвучно, а с гостем целуется преувеличенно громко, с ней говорила почти сурово, а с ним нежным, почти заискивающим голосом. Ведь, это так нормально: в присутствии человека, дающего заработок, мамка должна держаться с нею иначе, чем тогда, когда никого нет. Знала и понимала все Лелька так давно, что совершенно не интересовалась тем, что делается в той комнате: слишком нормальные, обычные и простые вещи творились там. Мысли ее были далеко, рисовали ей то определенные, яркие картины, то маячили туманными, бледными пятнами, загадочными и влекущими. Недаром Соня называла ее „принцессой“, мамка — гимназисткой, а Прошка ежедневно задавал ей один и тот-же вопрос: „надумала уже, куда земля девается, когда палку всунешь? Думай, думай, — учителькой будешь!“ И он заливался своим крепким, раскатистым смехом.
Действительно, Лелька была очень молчалива и всегда задумчива. И думы ее были неуловимы, мечты разнообразны и смутны, как облака в небе, в которое так любила она часами заглядывать из своего высокого окошка. Плывут они в бездонной глубине синего океана, в прозрачной лазури, тают, преображаются, а то вдруг остановятся на одном месте, долго стоят неподвижные и потом вдруг понесутся, заторопятся!..
Будничная жизнь Лельки была так проста и несложна, что редко опа фигурировала в ее мечтах, зато был бесконечно разнообразен ее сказочный мир грез, и не мудрено, что на все вопросы окружающих, рассказать, о чем она думает, — она очень часто, при всем желании, сделать этого не могла.
И сейчас она унеслась в своих мечтах далеко от окружающей ее жизни, грезы окутали ее маленькую головку сладкими, нежными видениями. Только где-то в глубине сознания, помимо ее воли, воспринимаемые слухом, машинально отмечались незначительные, банальные явления, маленькие факты будничной жизни ее мамы: привычные звуки рождали привычные понятия, и они, как-то не задевая ее мечтаний, сами собою укладывались в мозгу в определенные картины...
Сегодня, к счастью, неслышно брани, грубых окриков и ссор. Своим особо развитым пониманием, Лелька проникает в настроение мамки, и знает, что мамка ее довольна своим сегодняшним клиентом, так довольна, как только может быть доволен рабочий, когда после долгих и тщетных поисков работы, наконец, находит ее и при том на хороших условиях, о каких уже и не мечтал, и у хозяина, который является скорее другом и товарищем своих рабочих, чем грозным работодателем. Лелькина маленькая жизнь так тесно связана с жизнью мамки, что мамкина радость — ее радость, мамкино горе — ее горе. И сейчас Лелька блаженно улыбается в своем темном углу, и мечты ее, которые так изменчивы и так хитро переплетаются с действительностью, становятся такими отчетливыми, близкими, что, кажется, протянуть только руку — и красивая, радостная греза осуществится.
Лелька видит себя уже „большой“. — „Вырастешь, станешь вот такая, тогда поговорим“, — вспоминается ей в сотый раз фраза Сонькиного офицера... Ну, вот, она уже и выросла! У нее своя большая красивая комната. В комнате светло, нарядно, богато, но наряднее, богаче, красивее всего, что есть в комнате, это она сама — Лелька! На ней кружева, ленты и масса цветов, от которых идет такой сильный, одуряющий аромат.
Она вернулась с какого-то веселого бала, очень шумного, яркого; небрежными движениями она развязывает ленты, сбрасывает цветы...
С нею офицер, не Сонькин, а еще лучше, еще красивее, в блестящих латах, в золотой каске, с длинной блестящей шашкой на золотом ремне. Он целует ее, и Лелька ежится, сворачивается комочком, как котенок, прижимается к его широкой груди и шепчет ему на ухо: „Милый, милый, хороший, самый лучший, самый красивый“...