— Я теперь сама себе барыня, — весело объясняла мне Фрося выгоды своего нынешнего положения.— Раньше перебирать нельзя было, а теперь: „Захочу — полюблю, захочу — разлюблю“. Кто нравится, к тому сама пойду, кто не нравится — отскочь, головы не морочь! Вот как по праздникам из дому ухожу в цирк, либо на танцевальный вечер, так такие за мной кавалеры там ухаживают, что любо-дорого посмотреть, а я кого захочу, того из них и выбираю, с кем хочу, с тем и иду!
Каждый праздничный день, с после обеда до следующего утра, она была свободна и уходила со двора. Живя со мной, Фрося продолжала пользоваться своими выходными днями, как раньше.
Первое время я не обращал внимания на ее праздничные отлучки из дому, но вскоре во мне зашевелилось ревнивое чувство собственника — самца. Когда Фрося, лежа рядом со мной, передавала мне о том, как весело и с кем она провела предыдущую ночь, я молча отворачивался от нее и страдал от ее слов с каждым разом все больше и больше.
Не раз я, сдерживая волнение, намекал ей на то, что, сойдясь со мной, ей не следовало бы искать еще случайных любовников, но говорил это так туманно, что вряд-ли она понимала меня как следует. И Фрося попрежнему каждый праздник уходила со двора, а я, привязываясь к ней все больше и больше, доходил де отчаяния, до бешенства, но сдерживался и молчал, чувствуя, что не имею права требовать от нее того, чего мне хотелось. Наоборот, я старался обмануть себя, смягчить остроту чувства, и по субботам уходил из дому раньше Фроси, а когда она приходила, я уже крепко спал, выпив лишнее в товарищеской компании. И хорошо делал, так как опыт показал мне, на сколько болезненно действовало бы на меня пребывавшие дома при уходе и приходе Фроси.
Однажды какая-то работа заставила меня быть дома в то время, когда Фрося собиралась уйти со двора.
Затаив дыхание, я прислушивался к шуршанию ее платья, к плеску воды; по звуку определял каждое ее движение, отчетливо, остро сознавал, что сейчас Фрося кончит свой туалет и уедет к кому то другому, который ей будет так же, мил, как и я, и все почему-то надеялся, что этого не случится. А когда дверь ее комнаты хлопнула и знакомые шаги стали удаляться, клубок слез подступил к горлу, я закусил до крови губы, чтобы не разрыдаться, и выбежал на улицу, мимо Фроси, не глядя на нее, боясь остановиться и заговорить с ней.
Через час я уже сидел с двумя товарищами в веселом ресторанчике, но злое обидное чувство все еще не оставляло меня.
Рядом с нами сидели за столиком две нарумяненные девицы и томительно, скучно тянули по глотку пиво. Они охотно пересели к нам, стали пить водку, с жадностью есть горячий ужин, а когда наелись, повеселели, стали рассказывать скверные анекдоты и звать к себе. Я много пил и старался найти в этих девицах сходные с Фросей черты, и чем больше находил их, тем становился спокойнее и довольней.
— „Такая-же проститутка, как эти, думал я о Фросе, — только немного моложе и красивей, да еще не попалась, а эти уже желтобилетные. Вероятно, со своими кавалерами также скверно и неумно острит и также напрашивается на ужины. Все они одним миром мазаны“...
Я сознательно клеветал на свою любовницу, но чувствовал, что эта клевета успокаивает меня, что самая возможность таких предположений уменьшает мое болезненное состояние и продолжал мысленно взводить на Фросю одно предположение хуже и грязнее другого.
Из ресторана я ушел с одной из девиц, домой вернулся довольно поздно, но, когда пришла Фрося, еще не спал. Я слышал стук ее двери, шум шагов, шипение водопровода, но уже относился ко всему этому спокойно, как к чему то будничному, неинтересному.
Облегченно вздохнув полной грудью, точно сбросив с себя тяжелую, твердую ношу, которая больно давила грудь и не давала дышать, и уснул успокоенный и довольный собою...
На другой день, когда Фрося, по обыкновению, пришла ко мне усталая и нежная, мне было стыдно и пред Фросей, и пред самим собой. Но прошел день, другой, мы с Фросей зажили попрежнему, а стыд, как и самая память о случившемся — куда то бесследно исчезли.
Фросе я не рассказал о своей ночной прогулке, и наши отношения остались такими-же, как и раньше.