В учебных занятиях, товарищеских попойках и любовных утехах с Фросей, незаметно пролетела половина зимы. Шесть дней в неделю Фрося работала и была моей, седьмой она веселилась и принадлежала первому понравившемуся ей встречному. Я же был ей безупречно верен и никогда не задумывался над тем, худо-ли все это или хорошо. Так протянулось время до Рождества. На Рождестве Фрося познакомилась с хорошеньким, франтоватым военным писарем. Нельзя сказать, чтобы писарь совсем не произвел на нее впечатления, наоборот, вначале он ей нравился больше других, хорошенькому же писарю Фрося очень приглянулась, так как он часто стал появляться под нашими окнами, вызывать Фросю за ворота и дарить ей конфеты, пирожные, цветы. В следующий же праздник Фрося пошла с ним в цирк, затем они вместе ужинали, но после ужина Фрося тотчас уехала домой, вторично обманув писаря в его надеждах. Почему-то легко доступная другим, Фрося была неумолима к нему. Мало того, чем больше, настойчивей писарь твердил ей о своих чувствах, тем более он переставал ей нравиться; однако, он пользовался некоторыми привилегиями. Иногда, не в пример прочим, ему разрешалось зайти к Фросе на часок в гости. При этих визитах обыкновенно присутствовала старуха-кухарка, которая затем и разбалтывала всему двору о том, как писарь Фросе твердил о своих чувствах, а она то смеется над ним и поддразнивает, то жалеет и просит, чтобы он перестал ее любить, потому что ничего он этим не добьется.
— Только себя изведете, да и мне в конце-концов так опротивеете, что видеть вас не смогу, — не раз говаривала Фрося писарю.
Старуха-кухарка, рассказывая об этих свиданиях, лукаво улыбалась и таинственным шепотом заканчивала: „завлекает она его“.
Наконец, в какой-то праздничный день, писарь, одетый особенно торжественно, завитой и выбритый, в присутствии той же кухарки, преподнес Фросе букет белых цветов и официально просил ее руки и сердца.
— По настоящему, по закону, предлагал ей венчаться с ним, рассказывала затем, при мне, кухарка своей барыне. — Службу, говорит, я скоро кончаю, а вы, Афросинья Николаевна, так полюбились мне, что жить без вас не могу. Поедем в деревню, там у меня хозяйство, а если не захотите, то можно будет и в городе остаться. Жить будете барыней... — А она глазища свои кошачьи на него вытаращила, смотрит таково-то жалостно, а потом подошла поближе и спрашивает: „а вы знаете, что я „нечестная“, вроде как бы проститутка шляющая?“... Хоть бы застыдилася, отвернулась в сторону, так нет, бесстыжая, так будто о чем хорошем, спрашивает. А он это отвечает ей: „знаю, Афросинья Николаевна; только мне доподлинно известно, что теперь вы совсем другая стали; опять же и люблю я вас безмерно. Что было говорит, то прошло, и быльем поросло. Я того не видел и попрекать им вас никогда не стану. В этом вы не сомневайтесь. Вот, прикажите образ снять, страшную клятву дам... И так то он ей прекрасно, да деликатно говорил о своей любви, и как они вместе жить будут, а она, точно чурбан нечувствительный, стоит, а потом этак спокойно отвечает: „очень вам мерси за любовь, да за честь, а только все это ни к чему: я вас не люблю, и замуж за вас не пойду, а так жить с вами тоже не стану. Может потому самому и не стану, что вы слишком любите меня. А мне ни вашей любви, ни вашего хозяйства не надо. Позабудьте меня, — здоровей будет“.
Он ее снова просит, а она вдруг как взъестся на него, только-только что не в шею вытолкала...
Уж я ее, как он ушел, ругала, ругала: пристыдить, усовестить думала, а она, дрянь этакая, и слушать меня не захотела, плюнула, пошла из комнаты, да на ходу говорит: „что с вами толковать, — все равно ничего вы не поймете, потому дура старая!..“
Кухарка не могла успокоиться в течение нескольких дней, ругала Фросю всякими скверными словами, и всем во дворе рассказывала эту историю, с одинаковой горячностью и обидой.
— Скажите, пожалуйста, чего понимать то... Ее шлюху, потерянную, хороший человек осчастливить хочет, она туда же, — рыло воротит.
Я так же, как и кухарка, и ее барыня, не понимал, почему Фрося отказалась от предложения писаря, однако не сказал ей ничего. И хорошо сделал, так как барыня, взявшаяся было уговорить Фросю, потерпела фиаско.
Но привыкшая делиться впечатлениями дня, Фрося и на этот раз рассказала мне о случившемся, однако в рассказе ее чувствовалась утомленность, нежелание останавливаться долго на этом происшествии, которое, очевидно, ей тоже достаточно надоело, благодаря кухарке и барыне.
Время шло. Писарь, не показывавшийся несколько дней, снова заходил у нас под окнами.
Случайно столкнувшись с ним лицом к лицу, я с трудом узнал его, так он осунулся, похудел и почернел. От него несло водкой. Мне его стало жалко, и вечером я заговорил о нем с Фросей.