Я видел, что он очень взволнован, понимал, что что-то большое, тяжелое ворвалось в его душу, не мог сообразить, в чем дело, при чем я тут, и чувствовал себя неловко, растерянно. Я усадил его на диван, он глубоко втянул в себя воздух и, мне показалось, что по лицу его скользнула болезненная судорога, а глаза зло сверкнули из-под опущенных век. Но это было всего один момент, а затем его лицо снова застыло в выражении твердой, суровой решимости.
Несколько минут длилось тяжелое, неловкое молчание. Он пристально смотрел на букет хризантем, стоявший на прежнем месте — в вазе посреди стола, медленно вынул из кармана большой серебряный портсигар, но не закурил, а положил его перед собою на край стола. Для этого ему пришлось сильно потянуться вперед. От этого движения из-под вышитой подушечки, лежавшей на диване, посыпалось на пол несколько лепестков. Зеленин быстро и тщательно подобрал их.
— Чего же тянуть? — вдруг резко прервал он молчание и вонзил в меня, ставшие теперь пронизывающими, пытливыми, глаза. — Лиды нет. Она ушла... Бог, Он, может быть, и простит ее!.. А человек не Бог!.. Теперь я должен кончить мои счеты с тобою: ты — мужчина, ты — мой близкий, интимный друг!.. Это обязывает!
Я ничего не понимал, терялся все больше и больше, но тон, каким были сказаны последние слова, заставил меня почувствовать какой-то безотчетный страх и подумать, не сошел ли Анатолий с ума... Мне захотелось заставить его высказаться подробнее и привести свои мысли в порядок, и я, воспользовавшись моментом его молчания, произнес:
— Я вижу, — ты чем-то расстроен. Пожалуйста расскажи мне все, что тебя взволновало, — это облегчит, и успокоит тебя!..
Мои слова, казалось, поразили его, словно я на его глазах совершил страшное преступление.
— Так тебе нужны еще объяснения? Хорошо!.. Я удовлетворю твое любопытство! Но раньше ты мне скажи: способен ли я, без серьезных причин, без неоспоримых доказательств, решиться на убийство? Могу ли я прийти к такому решению опрометчиво, необдуманно?..
— Я думаю, что убить человека, не находясь в положении необходимой самообороны, вообще недопустимо. А такие люди, как ты, совершить этот непоправимый, этот зверский поступок могут только в состоянии мгновенного помешательства, крайнего умоисступления...
— Ты так думаешь? Удобная теория, но в критический момент за нее не спрячешься... К тому же, бывают такие человеческие взаимоотношения и поступки, которые уподобляют человека бешеной собаке, уничтожить которую не только допустимо, но и необходимо... Бывают еще такие оскорбления, которые...
В этот момент затрещал звонок телефона. Кому было звонить ко мне в это время, как не Ире, которая заждалась меня? Я быстро схватил трубку.
— Алло! Кто говорит?
— Барыни нет дома; я звонила повсюду... никого нет!..
Я узнал голос прислуги Зеленина. Очевидно, она была чем-то испугана, потрясена и не могла овладеть собою.
— В чем дело?.. Говорите толком. Доктор здесь.
— Передайте ему... что барыня... я вошла в их спальню: они хотели идти в церковь и не пошли!.. Она умерла... лежит совсем холодная!..
Я бросил трубку и с перекошенным от ужаса лицом обернулся к Зеленину. Глаза его горели, на губах играла улыбка страдания.
— Беги скорее домой, — у тебя несчастье. Глупая прислуга, конечно, преувеличивает... С Лидией Петровной, вероятно, глубокий обморок...
— Нет, она не преувеличивает...
— Господь с тобою! Опомнись!.. Этого не может быть! — Горячая волна залила мне голову. Я не хотел, не мог поверить кошмарной мысли, которая вдруг охватила мое сознание.
— Я тоже долго думал, что этого не может быть,— отчеканил Зеленин. — Но, оказывается, все возможно!.. Я давно уже знал, что она тайком от меня куда-то уходит, — приходит возбужденная, радостная... что-то скрывает от меня... Куда и зачем она ходила, ты знаешь это также хорошо, как и я!.. Сегодня вечером я случайно зашел в ее комнату в то время, когда она начала переодеваться, и заметил, как у нее из-за корсажа выпали вот эти лепестки...
Он открыл серебряный портсигар. В нем лежало несколько двухцветных лепестков. Рядом он положил лепестки, упавшие с дивана, затем поднял глаза на вазу, в которой стоял букет таких же точно пышных двухцветных хризантем.
Я начал догадываться, в чем дело, и оцепенел от ужаса. А он после минутной паузы, продолжал:
— Эти цветы я видел сегодня утром!.. И для меня стало ясно, к кому ходит моя жена, ясно, почему ты, при встрече со мною, смутился, почему не мог пригласить к себе, почему был так неудержимо счастлив и так торопился домой!.. Да, именно в это время и она торопилась к своему возлюбленному: это было ее обычное время!.. Дальше нечего объяснять: я ее отравил!.. Может быть, если бы ее возлюбленным, о существовании которого я знал давно, оказался кто-либо другой, а не ты — мой старый товарищ и преданный друг, — может быть, тогда этого и не случилось бы!.. Но я не хочу вас разлучать, — ты сейчас же пойдешь вслед за нею...
Секунду мы неподвижно стояли друг против друга. Затем он вынул руку из кармана: блестящий ствол браунинга стал медленно подниматься к моему лицу...