Далеко ушло оно от местечка, окружило себя оградою, вросло в дремучий бор! Ничто не тревожит его строгого, молчаливого покоя. Уединенное, грустное, оно замкнулось в себе, не то дремлет, не то думает и вспоминает давно прошедшее... Мировая, скорбная мысль окутала его, залегла под широкие своды деревьев постоянными сумерками, наполнило их неуловимыми звуками...
Мчится луна по небу, теряется в тучах и снова разрывает их. Льет вокруг холодный свет, глядит незрячими глазами и чему-то тихо, загадочно улыбается. Недвижно стоят строгие, резко вычерченные, точно изваянные тени, за ними задорно искрится, словно посыпанный толченным стеклом, молодой, пушистый снег; а там в сторожких сумерках ветвистых деревьев кружатся маленькие самоцветные звездочки. Взлетают, прыгают и пугливо падают...
Все больше и больше дрожит их в воздухе, опускается на широкие каменные плиты, заполняет все пространство под деревьями... Сходятся все вместе и сливаются в одно радужное пятно!..
Пятно дрожит, колышется, плывет, принимает дивной, неземной красы образ, мистический, туманный...
И чудится, что из самой середины этого марева, откуда-то из глубины его, льются чудесно нежные, тихие отзвуки тысячи тысяч человеческих голосов! Звенят маленькие звуки, как далекий горный ручей, шелестят, как поздний листопад дремучего леса, навевают спокойную думу, открывают великую тайну...
Все отзвуки человеческих скорбей и радостей, надежд, желаний и страстей слились в одну тихую, прекрасную симфонию.
Солнечный день. Весна на исходе. Потянуло знойным летом... На кладбище радостно и весело. Природа и знать не хочет о том, что это место горьчайших человеческих слез и тяжелых, полных неизъяснимой печали вздохов... Все зацвело, распустилось, живет молодою, буйною жизнью; поет в деревьях, трещит, стрекочет в траве, прыгает с холмика на холмик, перелетает с ветки на ветку, с дерева на дерево, радуется полною, детски-прекрасною, детски-веселою радостью...
Лето. Солнце жжет, и нет преград его горячему лучу; тени резки, но не омрачают, а лишь резче подчеркивают ослепительный блеск природы; цветы жадны, как вакханки, и утомленные бессильно клонят к земле свои бесстыдно открытые, трепетные чаши; все силы природа слились в одну, все голоса земли в один могучий гимн, в одну победную песнь жизни. Лето полно пьяной радости, оно не знает печалей, мук и рыданий... Настал великий праздник природы, праздник всего живущего. И сама черная ночь не в силах сдержать его быстрого, учащенного темпа. Истомленные знойными ласками с новой силой напрягаются ненасытные члены; напоенные росой снова тянутся вверх упругие стебли, и красавцы цветы широкой волной щедро льют свои чаровные ароматы; истомно дрожат и таинственно перешептываются деревья; широко раскинулась жаркая, сладостно-зачарованная степь; а высоко над ней раскинулось еще более могучее, иссиня-черное море, усыпанное жемчугами, алмазами и бриллиантами.... И в блеске и переливах этих далеких драгоценных камней чудится все также радостная, бескрайная, всепобеждающая жизнь.
Вся природа живет, наслаждается и снова, без конца, жаждет своих неизбывных радостей, своих извечных наслаждений, поет свою изначальную хвалу, свою прекраснейшую песнь песней, великое словословие молодости, красоте и силе...
Кладбище, — место горьчайших слез и тяжкого, неизбывного человеческого горя, —полно ликования и живого, здорового трепетания радостной жизни, невольных восторгов бытия.
Сторожа копают новые могилы. Выкопали одну. Легко, споро идет работа: в такой день копать мягкую, податливую землю — не труд, а развлечение. На голове широкополая шляпа, ворот рубахи расстегнут, рукава засучены, и ветерок ласково обвевает горячее, чуть влажное тело. Сами собою напрягаются мускулы, и весело взлетают на вверх комья могильной земли. Хочется петь, балагурить, смеяться; и если-бы не сознание исполняемой работы, оба сторожа, старый и молодой, давно-бы уже залились разудалою песнью...
Вся природа поет, радуется, веселится; неглубокая яма пахнет свежею землею, а на краю ее на холмике мягкой, желтой глины уже чирикают и копошатся непоседливые воробьи...
Издалека показалась траурная процессия, на колокольне гулко, стараясь быть печально-минорным, задребезжал старый колокол.
Тело лежит в гробу, чисто омытое, парадно одетое, строгое, чуждое. Бывшее человеком, оно теперь также мало подобно ему, как гипсовая маска — скульптурному портрету. Что-то ушло из этих форм, точно запах цветка, увядшего в жаркий полдень, точно окраска радужной бабочки, попавшей в руки ребенка. Ушло из тела что-то неведомое, непонятное, и тело стало чуждым, незнакомым, загадочным.
Глухие рыдания окружают чисто сработанный, нарядный, с претензией на последнюю роскошь гроб. Тупые, короткие удары молотка, точно далекие удары барабана, сливаются с песней последнего прощания.