Если перед Новым годом на помойке кто-то нашел пакетик с поздравительной открыткой, тюбик «Флориста-та» с «Бленд-а-медом», жевательную резинку «Дирол с ксилитом», упаковку «Тампакса» и батончик «Сникерса», то пусть помянет Агафона Букина добрым словом. Это все от щедрот души его…
На День независимости Кукуев пригласил Мамаева в гости.
Почему-то Кукуев думал, что Мамаев придет с подарком, то есть с бутылей. И когда Мамаев явился ровно в назначенный час, даже несколько раньше, и когда он уже разделся в прихожей, Кукуев все думал, что Мамаев что-нибудь принес и сейчас вынет и ему вручит. Существуют же, в конце концов, подарки и плоские, одежду не оттопыривающие и потому снаружи незаметные.
Дело, конечно, вовсе не в том, что Кукуеву так уж нужен был мамаевский подарок. Просто как раз ко Дню независимости настолько достали Кукуева человеческое хамство и подлость, что принеси Мамаев даже не бутылку. а, например, какой-нибудь маленький пузыречек, или пусть даже кусок мыла, или коробок спичек — и был бы ему Кукуев от души благодарен. Не за спички, конечно, хотя по нынешним временам и спички бы пригодились, не говоря уж о мыле, — но за сам факт внимания. И когда, уже надев шлепанцы, вдруг полез Мамаев в карман, екнуло у Кукуева сердце, все еще готовое верить в людей.
«Может, сейчас и вручит?» — с надеждой подумал Кукуев.
Мамаев вынул расческу без половины зубов, сильно ее продул и стал причесываться.
«И на, хрен я, дурак, этого скупердяя пригласил? Не видел сто лет и еще бы двести не видел, никакой разницы! А вот не дам сегодня ни пить, ни жрать, пусть что хочет, то и делает!» — рассуждал Кукуев, наблюдая за гостем, который все чесал и чесал расческой свою голову, видно, давно не мытую.
— Куда проходить? — спросил Мамаев, закончив свой туалет и плотоядно потирая руки.
«А туда, откуда пришел!» — очень хотел ответить ему Кукуев, уже понимавший, что День независимости напрочь испорчен.
Пройдя в комнату, Мамаев осмотрелся, закурил хабарик, хранившийся в кармане вместе с расческой, и сел к столу, покрытому праздничной клеенкой. Кукуев сел напротив.
— Ну, как жизнь? — выдавил он с громадным трудом.
— На два «п», — тотчас ответил Мамаев и, чтобы старый приятель, не дай бог, не подумал, будто это означает «полный порядок», тут же громко и отчетливо пояснил, что означает «п» второе.
Разумеется, как у человека порядочного открытой радости и криков ликования это признание Мамаева у Кукуева не вызвало. Просто стало сразу как-то лучше, спокойнее на душе. Соборнее как-то стало.
«Не, дам всежки на закуску соленых грибов и капусты, — решил Кукуев. — Ведь и сам с утра не ел».
Мамаев между тем уже принялся раскрывать внутреннее содержание своих двух «п».
— Денег, блин, нету, жена, блин, совсем остервенела, сын, блин, ну весь, блин, в жену… — рассказывал Мамаев.
Причем рассказывал он все это с таким воодушевлением и удовольствием, с каким представители других народов не всегда рассказывают даже о самых крупных своих удачах. Казалось, всякое очередное несчастье лишь приближает Мамаева к какой-то главной, раз и навсегда намеченной цели.
И когда, вконец вдохновившись, почти уже совершенно счастливый, он вскочил из-за стола и с радостным криком «Ну, блин, атас!» стал показывать, как в октябре позапрошлого года, возвращаясь из бани, попал вместе с веником под танк, Кукуев подумал: «Или, бедняга, и вправду попал, или, сукин кот, добивается, чтобы
Мамаев, однако, не затихал, и Кукуеву снова стало жутко обидно и одиноко.
«Хамло! Хоть меня бы спросил, как жизнь! Ну хоть бы просто так, для проформы моими тремя «п» поинтересовался! И еще всю клеенку своим пеплом засыпал! Не, Мамаев. обойдешься без селедки! И без капусты тоже! Свинух соленых с хлебом дам, и все! А то и без хлеба!»
Тут, будто подслушав мысли Кукуева, Мамаев замолк, плюнув на клеенку, немного обтер ее манжетом праздничной рубашки и спросил:
— Ну, а ты-то как, Кукуев? Выглядишь ты для текущего переходного периода, тьфу-тьфу, неплохо, особенно если учесть, что некоторые вообще уже выглядят… Слыхал, что Шишигин с голоду умер?
— Шишигин?! Леша?! Когда?! — поразился Кукуев.
— Не, я пока тоже не слыхал, но время сам знаешь какое… Тki-то как? Зуб-то тот выдрал?
Кукуев стал по-быстрому вспоминать, болел ли у него зуб, когда лет пять или десять назад они последний раз с Мамаевым виделись.
Вспомнить этого он не смог, но, поскольку зубами мучился постоянно и выдирал в среднем по два, а после развала Союза — по три зуба в год, считая, конечно, и старые корни, вопрос Мамаева показался ему достаточно гуманным. К тому же после упоминания о Шишигине Кукуеву страшно захотелось есть, а выпить захотелось еще страшнее, хоть за независимость, и потому через несколько мгновений на столе уже была бутылка водки, соленые грибы, кислая капуста, а Мамаев, скинув кофту жены, в которой ходил последнее время, энергично кромсал большим ножом буханку хлеба.
