Говорят, что медикам известны такие случаи, что это какой-то летаргический сон, но, в общем, сержант Степан Гудков, контуженный и потерявший сознание в боях под Москвой осенью сорок первого года, пришел в себя сорок шесть лет спустя. Часть, конечно, ушла, решил Гудков, — интересно, за кем осталась деревня? Гудков пополз к ближайшему дому.
Из дома донеслась русская речь, и сержант сначала обрадовался, даже чуть было не вскочил, когда вдруг понял, что это радио. Степан прислушался: «Сухогруз «Петр Васев» идет на таран»… «Товарняк врезался в скорый».. «Под Арзамасом взлетел на воздух состав с взрывчаткой»…
«Немцы мозги пудрят! — догадался Гудков. — А говорят как чисто, собаки!» У них на фронте немцы тоже подтаскивали репродукторы на передовую, предлагали сдаться, трепались, что Москва взята… Ребята стреляли по репродуктору, швыряли гранаты. И сейчас сержант отцепил с пояса «лимонку», прикинул расстояние до окна, потянулся к чеке. Но передумал: «лимонка» была одна, и хотелось продать жизнь подороже — может, танк попадется или немецкий штаб.
Решив все получше разведать. Гудков стал подбираться к дому с тыла. На огороде судачили две старушки.
— И почем сейчас клубника-то на рынке идет?
— Рублев пятнадцать…
«Пятнадцать рублей! — ужаснулся, лежа в кустах, сержант. — Эх, война-война…»
— Да, — вспоминала одна, — бывало, до войны-то, клубничку с молоком…
— И-и, что вспомнила! Где оно, молочко-то? Коров-то ни у кого не осталось…
«Поотбирали скотину, сволочи!» — понял Степан.
— Ноне, говорят, опять разрешают, скотинку-то…
— Ага! Чтоб опять отнять…
— Да-а, жисть-жисть, — вздохнула одна, — мясо по карточкам…
— И сахара-то как нет, так нет. — сказала другая.
— В Москве-то, сказывают, еще чего-то есть…
«В Москве! В Москве! Значит, держится Москва! Не сдали!» — обрадовался Гудков.
— «В Москве»! — вторая старушка передразнила подругу. — Да у Федотова вон, — она махнула в сторону большого дома под железной крышей, — и без Москвы все имеется.
«С властями сотрудничает, гад! — недобро подумал Гудков. — Полицай небось или староста…»
Степан решил пробираться в Москву, но по пути посчитаться с полицаем. Пополз к федотовскому дому, схоронился в дальнем конце сада, за уборной, ожидая удобного момента.
— Хозяин! Комнату не сдадите? — донеслось от дороги. У калитки стояла женщина с маленькой девочкой.
«Беженцы», — решил Гудков.
На крыльце появился грузный мужчина.
«Ишь. ряшку наел, когда другие на фронте», — зло подумал Гудков.
— Комнату? — переспросил Федотов. — Триста рублей.
Женщина у калитки, похоже, потеряла дар речи и способность двигаться, а Федотов, не дожидаясь ответа, безразлично двинулся по дорожке прямо к уборной. Похоже, Гудкову улыбнулась редкая удача.
Но он решил пока не кончать эту гниду: пусть сначала возьмет на постой несчастную мать с ребенком.
Сержант потихоньку, сзади стал просовывать в щель между досками ствол своего ППШ…
Не берусь описать чувства человека, сидящего, казалось бы, а самом безопасном, укромном месте, когда он вдруг чувствует телом прикосновение металла и в ту же минуту летом 1987 года слышит сзади вкрадчивый шепот:
— Папаша! Кто в деревне — наши или немцы?
— На… на… — попытался ответить Федотов.
— Наши? А что ж так дорого комнату сдаешь?..
Женщина у калитки к этому моменту только-только стала приходить в себя, когда вид человека, вывалившегося из уборной без штанов с криком: «Даром! Даром отдам!..» — снова поверг ее в столбнячное состояние…
А Гудков решил в Москву идти ночью, а пока хорониться здесь, справедливо полагая, что у полицая или старосты, кем там был этот Федотов, немцы его искать не будут. Решив немного заснуть, он очнулся от какого-то интуитивного чувства страшной опасности. Было уже совсем темно, и все-таки Гудков разглядел там, у дороги, несколько машин. На их светлых боках были хорошо видны темные кресты…
«Ах, гадина, — мелькнуло у Степана, — донес все-таки!..»
Из машин вышли человек десять, все в белых маскхалатах, двое были с носилками.
«Носилки тащут, — удовлетворенно подумал Гудков, — убитых своих подбирать, знают, что так просто не дамся…»
Отступив метров на триста, он вскарабкался на дерево и видел оттуда, как суетились белые фигурки, как кричал Федотов: «Да здесь он был, здесь! Кто, говорит, в деревне — наши или немцы?.. Сам я его, конечно, не видел, он сзади был… Поверьте, товарищи…»
Видимо, вот этим неосторожно сорвавшимся словом «товарищи» Федотов подписал себе приговор.
Люди в белом связали его, бросили на носилки. И один произнес: «Галлюцинации». Наверное, это означало «расстрелять» или «повесить» — Гудков не знал немецкого…
Когда моторы машин с крестами затихли вдали, Степан спустился и пошел к Москве. На его счастье, машин на дороге не было, да и не могло быть — вся она была в рытвинах, ямах, воронках. Видимо, наши, отступая, наковыряли в ней дырок. Но как далеко отступили? — вот вопрос. Согласно указателю до Москвы было десять километров.
На рассвете Гудков залег в придорожном кювете, чуть приподнялся, припав глазом к кромке дороги.
