— Чего же ты молчал?! — воскликнул я.
Глеб опустил голову и уставился в землю.
— А это точно Игорь? Может, однофамилец, — засомневался я.
— Б-было н-написано, что он автор т-той книги, — продолжая смотреть вниз, тихо ответил Глеб.
— Тогда поехали, — сказал Артем. — Только будет ли он с нами разговаривать. Мы о нем не знаем ничего.
— Будет, — заверил я. — Тот, кто пишет фантастику, не может оказаться плохим человеком. Если, конечно, он не пишет плохую фантастику. О каждом человеке можно сказать, хороший он или плохой, прочитав написанные им книги.
— У нас есть деньги на проезд? — спросил Артем и сам ответил:
— Нет. Пойду к бабушке.
2
Через двухминутное мгновение он вернулся с монетками в кармане. Мы добежали до автобусной остановки, сели в автобус и быстро очутились у ближайшей станции метро.
Это я предложил ехать не на воздушном трамвае, а на подземном.
Мне нравятся мрачные каменные залы и выезжающие из темноты поезда. Подземелья похожи на другой мир, таинственный и чужой. Живущий по своим законам.
Из метро Москву видно не хуже, чем с воздуха, потому что в вагоне ты рано или поздно закроешь глаза и начнешь ее представлять, то есть выдумывать. Ничего страшного, ведь любой город выдуман! Откуда нам знать, что на самом деле происходит за окнами и куда действительно спешат люди? Может, газеты и вывески обманывают. Спите, говорят, граждане, ни о чем не переживайте.
С закрытыми глазами я часто вижу Москву ночной, темной, не расцвеченной огнями. Москва закрытых глаз пустая, без людей. Стоят вдоль дорог брошенные автомобили и ветер гоняет пыль по тротуарам. Как на том рисунке, который показывал мне дед.
3
А дом писателя, между прочим, в самом центре. Три минуты пешком — и Красная площадь. Этажей вроде немного — двенадцать, но он вдвое выше наших домов. До потолка со спинки дивана в этих квартирах не дотянешься и не допрыгнешь. Хотя посередине Москвы почти все здания именно такие, огромные и тяжелые, как средневековые замки.
Автомобилей под окнами миллион, и одни недешевые "волги". К ним затесалось несколько "чаек" и три иномарки: "Мерседес", "БМВ" и еще какая-то, не понял, что за модель. Столько иностранных машин вместе, обалдеть! Носы у них тонкие, приплюснутые, чтоб через воздух не продираться, как танк, а рассекать его по-самолетному. Классно, наверное, так ездить.
Подъездные двери — высоченные, полированно-деревянные, с бронзовыми ручками. Я видел похожие и раньше, но внимания не обращал — двери, как двери, хотя и дорогущие, а теперь, собираясь их открыть, понял, какие они.
Недружелюбные. Холодные. Ледяные даже. Не для того поставлены, чтоб всем открываться.
Поглядывает дом снисходительно на нас. Зачем вы здесь, спрашивает. И что ему сказать?
Мы собрали волю в кулачок и зашли.
Нас повстречала громадная каменная лестница с коваными перилами. Слева на площадке, разделяющей ее на две части, не прячась притаилась стеклянная будка-аквариум с толстой пожилой тетенькой-вахтершей вместо рыбки. На столе у нее крошечный голограммный телевизор, и смотрит она, судя по специфическому выражению лица, "Москву, слезам не верящую". Смотрит, слезы вытирает.
Мы заглянули в окошко.
— Чего вам, — спросила вахтерша, шмыгая носом.
— Мы хотели поговорить с писателем… — начал было Артем.
— Ничего вы не хотели, — сообщила вахтерша, промокая глаза платочком. — В доме квартиры уважаемых людей, никому вы здесь не нужны. Подите прочь, маленькие оборванцы.
Мы застыли от возмущения. Что ответить — не знаем.
Но тут раздался голос. Какая-то женщина спускалась по лестнице и все слышала.
— Любовь Терентьевна, почему вы так говорите с детьми? — сказала она, и у вахтерши от испуга высохли слезы, она вжала голову в плечи и будто собралась бежать.
— Виновата, Виктория Николаевна, не подумала, больше никогда…
В лестничной полутьме мы почти не увидели женщину, один силуэт на каблуках. Но вот она сделала несколько шагов, вышла на свет, и мы замерли.
Какая она красивая!
Ей лет тридцать или меньше. Высокая и стройная. Какие есть слова для описания красивой тети? Они подходят сюда все, кроме слова "фигуристая", но без него можно вполне обойтись и быть счастливым.
Волосы у нее короткие, светлые, а глаза — большие, даже огромные. Синие и прозрачные, как небо, хотя небо непрозрачное, и глаза ее, конечно, тоже.
С вахтершей она строго разговаривала, но лицо у нее не строгое. Доброе и задумчивое. Грустное. Нос тонкий, а губы — не очень…
Не хочу много говорить. Только скажу, что будь она не настоящей, а нарисованной, то художник бы долго ее выдумывал. Мучился, не спал, ждал вдохновения и дождался. А чтоб не умереть с голоду, быстро рисовал другие портреты, тоже красивые, но почти одинаковые, и продавал их тем, кто не отличит настоящее от сделанного по шаблону.
— Ребята, кого вы ищите? — это тетя уже нам.
— Игоря, писателя, — ответил я.
— Идите со мной, — помолчав, сказала она, и мы послушно отправились к лифту.
