А дальше, после нескольких крадущихся минут путешествия по балкону, мы обнаружили самое интересное. Вернее, самое кошмарное. Ну или и то, и то. Интересное и кошмарное — не противоположности.
Камень, который мы притащили с лагерной военной базы. Он, никаких сомнений. Той же формы и расцветки, с трещиной посередине, будто ртом. Как его удалось заметить с балкона, да еще и почти без света?
Запросто!
Он разросся. Как гриб после дождя. Стал величиной в метра четыре и лежал среди расстелившегося на полу огромного паутинного покрывала. Неподвижный каменный паук в своей паутине. Ему, выходит, чудовища еду таскали.
По бокам паутины — коконы. Полсотни с каждой стороны. Словно прозрачные яйца, но величиной с тумбочку. В коконах слева — пауки-слуги, черви, другие твари. Созревают, готовятся к рождению. А в коконах справа…
— Камни, — прошептал Артем.
Они самые. Еще маленькие, но увидеть можно. А если не увидеть, то догадаться о них. Смотреть и догадываться — слова похожие. Родственники, почти близнецы, но не все это видят и не все об этом догадываются.
Зачем выращивают камни, объяснять не нужно. Их понесут изменившиеся в город, чтоб сделать всех такими же, как они. Эпидемия не за горами.
И стало мне как-то не интересно, а только страшно. А потом еще страшнее.
Поодаль, метрах в тридцати от камня, стоял похожий на человека робот. Выключенный, с открытой, будто для сложного ремонта, черепной коробкой. А рядом с ним лежало почти целиком замотанное в паутину тело. Как египетская мумия. Но в паутине не фараон, а Павел Федорович — тот, кто находил камень задолго до этих событий, и кому жизнь сомнамбулы очень нравилась.
Бывший учитель истории. Теперь он мертв. История закончилась.
Но от его головы к шпилю тянулись провода. Антенна передавала людям мертвые мысли?!
Рядом табуретка и столик с листком бумаги. Перед смертью Павел Федоровиччто-то писал. И еще на столе мы заметили другой камень. Присмотрелись — да, один кокон пустой и разорванный, из него что-то доставали. Получается, первый камень разъелся до необъятных размеров, и теперь уже второй потихоньку превращает людей в зомби.
— Вот кто поджег Клуб. Робот. Теперь все ясно. Двери выломал, но дальше не справился. А заставил его это делать Павел Федорович, — вздохнул я.
— Надо утащить записку, — сказал Артем. — Там вторая лестница.
— С ума сошел, — ответил я.
— Ни откуда я не сошел, — огрызнулся Артем. — Пауки дрыхнут, и все остальные тоже. Я мигом. Туда, и назад.
7
И он сбегал. Быстро, как и обещал. Вернулся дрожащий, но довольный.
— Читайте, — он протянул нам свой бумажный трофей.
Мы отошли к стене и Глеб осторожно включил фонарик.
…Почерк ровный и аккуратный. Спокойный, уверенный, не сумасшедший ни капельки. Таким пишут ценники продавщицы мороженого, самые здравомыслящие люди на планете. Они с безумием на разных полюсах, и вместе им не сойтись.
8
— Поговорим об этом потом, — сказал я ребятам. — Не сейчас. Сейчас некогда.
Они согласились.
9
Еще немного — и мы дошли до края цеха. Балкон закончился у огромных ворот, в которых были другие, поменьше, хотя и не слишком маленькие — если открыть, автомобиль проедет. Наверное, они вели во второй цех, но даже сверху мы разглядели замок, сделавший продолжение пути невозможным. В нашем цеху тоже идти некуда — на противоположной стене, совсем темной, балкон отсутствовал. Жаль. Хотя и так повидали сегодня достаточно.
Недалеко от дверей, кстати, стоял памятник Ленину. Белокаменный пятиметровый Ильич с поднятой рукой. Лицо стандартно-классическое, не такое живописное, как в ленинской комнате.
Живой памятник или неживой — трудно сказать. Сейчас, во всяком случае, не шевелится. И это хорошо.
Обратно надо выбираться тем же путем, что и заходили. Секретные двери автоматически уже закрылись за нами, но с их тайной стороны кнопки управления не изображали из себя выключатели, и никакие точки-тире на них выстукивать было не нужно — нажал, и все. Когда покидали балкон, Глеб остановился и спросил:
— Сл-лышите?
— Что? — не понял Артем.
— Что-то б-большое.
Мы, как говорится, превратились в слух, но тишина стояла полная. Звуки даже не мерещились.
