Ну, конечно, подстраховкой было семейство Феб. Ван Гельдеры были для Нью-Йорка тем же, чем Симингтоны для Атланты, и, может, даже больше. Власть и деньги. Ван Гельдеры занимались международным банковским делом и пароходством в Нью-Йорке с тех пор, как датчане основали город. И когда появлялось это семейство, за ними шел весь Нью-Йорк. Ведь один дядя Феб был в свое время вице-президентом, а другой – мэром города в течение трех сроков. Но в основном Ван Гельдеры были знамениты тем, чем Симингтоны знамениты никогда не были: они были беспредельно богаты.
Однако эта выставка будет началом перемен. Больше не будет приятных милых услуг для Лео Кастелли, которые она оказывала, трудясь, как рабыня, в то время, как он и другие предприниматели от искусства с именами сколачивали свои состояния. Теперь она сама этим займется. И при этом она будет не первой женщиной, связавшей коммерцию с искусством. Жаль только, что ей пришлось выйти замуж, чтобы получить возможность делать это. Шелби вздохнула.
«Ладно, я делаю все, что могу. Может, я могла бы записать Мортона в школу для Безнадежно Неодаренных в Сохо». – Она улыбнулась и успокоила себя, глядя на галерею – ЕЕ галерею. Шелби еще раз прошла по всем помещениям, любуясь сияющими полами, девственно-белыми стенами и полным хаосом, царящим на огромных полотнах.
На них Феб снова и снова изображала губы – такие сочные, каких в жизни не бывает, губы, в которых пульсировала жизнь, которые выпрыгивали из полотна. Некоторые были объемные, за счет того, что гипс был наложен слоями, другие представляли собой гипсовые бугорки, наклеенные на раскрашенную поверхность. Все казались влажными, блестящими, соблазнительно открытыми, обещающими наслаждение. Если пугающие женщины де Кунинга были последним словом в выражении неприятия женщины, то эти массивные работы Фиби станут крайне модными символами полного приятия женского образа. В этом Шелби была уверена. Конечно, они тревожили, но они были живыми. Они были произведением Джорджии О'Киф современного поколения. И если ей повезет, через пару месяцев несколько десятков этих картин будет висеть в библиотеках и салонах по всему городу. Это будет ее старт, и она выйдет на прямую дорожку. Интересно, что скажут Росс Блек-нер и Ричард Принс, когда увидят это.
А пока что ей лучше сдвинуться с места и начать бегать сейчас. Нужно было проверить звуковую систему, поскольку Феб потребовала, чтобы для создания нужной атмосферы проигрывали ее собственные записи «музыки нового века». Ей надо привести себя в порядок и проследить, готовы ли закуски и напитки.
Двери лифта открылись, за ними стояли официанты. Обычно в таких случаях подавали белое вино, виноград и сыр, но Морти предложил большее разнообразие, и на сей раз она согласилась. Но все нужно было сделать безупречно или не делать вовсе. Она указала бригаде в белых пиджаках, где накрывать столы, и ушла, оставив их под присмотром своей собственной рабыни, Антонии.
Морти топтался у лифта, наблюдая за приходом гостей. Открытие галереи, безусловно, важное событие, но картины на стенах вызывали у него недоумение. С его точки зрения, они были увеличенными копиями фотографий из порнографических журналов. Впрочем, что он понимает в современном искусстве? Он считал, что подобное барахло можно приобрети на Сорок второй улице, но все-таки Шелби работала консультантом в Музее современного искусства, так что ей, конечно, виднее. Лично он за эту муру не отдал бы ни цента и сомневался, что кто-то мог думать по-другому. Хотя публику это все, по-видимому, не шокировало.
Народу пока было немного. Мужчины в смокингах и женщины в вечерних туалетах прохаживались взад-вперед, на ходу дожевывая печеночный паштет. Что сегодня удалось, так это еда. Рубленая печенка была не хуже, чем та, которую готовила его мать, упокой, Господи, ее душу. Единственное, с чем он не мог смириться, это музыкальное оформление. Звуки свирели, или что там это было, просто сводили его с ума.
Билл Атчинсон нежно одной рукой обнимал Феб. Как всегда, она была одета во что-то сногсшибательное, и, как всегда, он не сводил с нее глаз. Она неповторима, у нее есть все – деньги, талант, родословная и сексапильность. Билл расправил плечи. Он знал, что взоры всех присутствующих устремлены сейчас на него и Феб, и кожей чувствовал исходящую от других зависть. «Неплохо для моих лет, – подумал он, – совсем неплохо».
Как всегда, он заволновался, вспомнив про возраст. Он не выглядел на свои пятьдесят семь. Он и на пятьдесят не выглядел, а чувствовал себя не старше тридцати. Человеку столько лет, на сколько он себя ощущает. Так говорила Феб, хотя в самые интимные моменты она называла его папочкой.
На минуту он оторвался от Феб и огляделся вокруг. Публика прибывала. Теперь они все будут свидетелями ее удивительного таланта, который он, Билл, распознал и выпестовал. Отныне она будет принадлежать человечеству.
