(Психиатр поднимает глаза от книги и смотрит на ведущего, который явно не понял ни слова.)
ПСИХИАТР: Я думаю, кто-то прочел это и решил убить его.
— Если кто-то его и убил, это был его издатель. — Я начинаю смеяться, как только Чак Норрис открывает рот, я смеюсь, что бы он ни сказал. Не успеет Чак начать, а я уже хохочу, как обезумевшая гиена. — Надо признать, книги у него были совершенно дрянные. — Шутка не удалась, и никто не смеется. Бетти смотрит на меня ледяным взглядом, и я рад, что глухая официантка загородила меня локтем, когда принесла пиво. Чак тепло подмигивает официантке, и та очень довольна.
Думаю, это сделала его мать. — Джеймс Мейсон очень тихий человек, он почти всегда молчит и не любит говорить на публике. Это удивляет меня, потому что Джеймс адвокат, а мне всегда казалось, что адвокаты должны быть более агрессивными и громкоголосыми. Я часто думаю, сколько же человек этот невероятно застенчивый адвокат успешно защитил за двадцать лет службы. Наверное, двоих, не больше.
— Уилл говорил мне, что собирается написать о ней книгу. Полуавтобиографическую, так, кажется. Может, она прочла черновик и он ей не понравился.
— Это неплохая идея, мистер Мейсон.
Джеймс, кажется, так потрясен тем, что наконец-то сказал что-то разумное, что чуть не падает со стула.
— Это мамочка придумала… Шер продолжает.
— Хочу напомнить, что мистер Холден был одним из немногих членов клуба, не убивавших своих матерей.
— Пока. — Чак пытается реабилитироваться после предыдущей неудачной шутки, и я снова смеюсь.
— Я согласна с Шер. Кто скажет, что это не его мамаша? — Бетти со всеми познакомилась и чувствует себя в клубе довольно комфортно. Сегодня вечером она расчесала волосы на прямой пробор и оставила их распущенными, и мне нравится, как она отбрасывает непослушные пряди, чтобы они не лезли в глаза.
Берт не убежден.
— Давайте подумаем об этом еще. Неужели чья-то мама действительно способна таким вот образом убить свое чадо? Я имею в виду, это уж чересчур, вам не кажется? — Я обнаруживаю, что желаю Берту смерти — и немедленно.
— Ну, моя, например, могла бы. — Это я говорю гораздо раздраженнее, чем собирался.
— Разве это кого-то удивляет? — Чак хихикает, с ним и некоторые другие.
— Моя, думаю, тоже могла бы. — Шер говорит это с непроницаемым лицом, и хихиканье немедленно смолкает.
— А моя просто пыталась. — Практически вся семья Таллулы пыталась ее убить.
Паника прошла. Я делаю большой глоток пива.
— Если подумать, может, стоит кому-нибудь съездить и прикончить его мать. Ну, почтить память Уилла. — Джеймс, пораженный тем фактом, что к нему прислушались, уже начинает командовать.
Семеро людей, собравшихся вокруг стола, немедленно и очень громко отзываются:
— Я это сделаю! — Я добавляю свой голос, но понимаю, что, чтобы меня услышали, мне следовало бы завизжать. Все поднимают руки, как школьники, и выглядят такими возбужденными и готовыми к свершениям, что я уж и не знаю, какое решение примет Тони, председатель клуба.
— Меня. Выбери меня, Тони.
— Нет, меня.
— Меня, Тони, меня.
— Я это сделаю, — говорит Тони и рыгает. У него такой холодный взгляд и еще более холодный голос, что спор заканчивается, не начавшись.
Я делаю еще один огромный глоток пива.
Одним меньше, осталось восемь.
С самого начала я нарочно сел рядом с Таллулой. Я изучаю ее некоторое время и прихожу к выводу, что не могу придумать никого, кто раздражал бы меня так же сильно. Когда-то она училась в Школе искусств, но кончила тем, что натирает полы в стриптиз-клубе до и после представлений. Она носит вещи из социального магазина, живет в полуразвалившемся гетто, и все, чего ей еще хочется в жизни, — это убить как можно больше людей. Она открыто признает, что ненавидит все человечество, и, насколько я себе представляю, это чувство взаимно.
Я изучаю татуировку на правом предплечье Таллулы. Там изображен кинжал, с лезвия которого капает кровь, а получившаяся лужица образует слова «Арт мертв». Зная Таллулу, я могу предположить, что Арт в данном случае — вовсе не искусство, а имя какого-то несчастного парня, с которым она была знакома.
— У меня никогда не хватало смелости спросить, но я всегда хотел узнать, где тебе сделали эту татуировку. У меня есть приятель, над которым требуется как следует поработать иголкой, — я выражаюсь так, как будто знаком с жаргоном татуировщиков, и думаю, что это звучит классно.
Таллула смотрит на меня, в ее холодных серых глазах ничего, кроме ненависти.
— Я сделала это сама.
— Ух ты. Это же… ох… просто здорово. Так ты, значит, левша?
— Ты так думаешь? — Сарказм тут совершенно ни к чему, но такая уж у нее манера.
Я умоляюще улыбаюсь.
— Я поражаюсь, почему ты не занимаешься татуировкой профессионально. Ты так великолепно это делаешь!
Таллула делает саркастическую гримаску и закуривает.
