— Тут вот в чем дело. Тони… Берт… ну… Берт пытался обезглавить меня.
Глаза Тони расширяются от изумления, на мгновение он захвачен врасплох. Не совсем то, на что я рассчитывал, но и так сойдет.
— Что?!
— Он пытался отрезать мне голову. К моему удивлению. Тони смеется.
— Правда, что ли? Твою мать. Это что-то личное?
Я хмурю брови.
— Чего-то я не понял… Тони прям. Как всегда.
— Ну, просто я ведь знаю, как ты раздражаешь всех ребят. — Этих ублюдков. До чего же вульгарный у него смех. — Я даже не думал, что один и тот же парень может подходить стольким убийцам в качестве жертвы.
Красный туман застилает мне глаза, и я в состоянии думать только о том, чтобы убить этих…
— Не думаю, что это личное. Уж очень кровожадное у него было настроение. В смысле, я просыпаюсь, а он стоит у меня на груди со здоровенным топором в руках.
Тони изучает меня. Он что-то подозревает. Но, пожалуй, если я буду сохранять спокойствие и хладнокровие, то смогу пройти через это.
Может быть.
— У него была пена на губах… И он говорил всякие вещи, очень злые вещи. Я сроду не видел такой ненависти… Я все спрашивал его: «Почему? Почему ты решил отрезать мне голову?»
— И поэтому ты решил, что Берт — крыса?
— Ну, это вроде бы серьезный признак — разве нет?
Тони пожимает своими жирными, трясущимися плечами.
— А откуда он узнал, где ты живешь?
— Наверное, следил за мной… Как за… Как он следил за… другими… — Я облизываю пот с верхней губы. Я кладу ладони на бедра и прижимаю их изо всех сил, чтобы заставить ноги перестать дрожать.
— А что еще за другие?
— Ну, д-другие. Ты знаешь. Десяток членов клуба, которые… Ну, которые больше не появляются.
Тони изучающе смотрит на меня, поджав губы. Я чувствую, что должен продолжить и договорить до конца.
— Знаешь… Это ведь… Это Берт… Ну, ты понимаешь… Убивал. — Мне удается выговорить все это, хотя очень трудно разговаривать, когда язык все время норовит облизнуть верхнюю губу.
Лицо Тони становится властным.
— Позволь-ка мне прояснить все до конца. Ты говоришь, что Берт убивал членов клуба? Моего клуба?
Тони выпучивает глаза, в нем начинает закипать ярость. Он позволяет своему вопросу повиснуть в воздухе. И вопрос висит в воздухе достаточно долго, чтобы я понял: то, что я запланировал, не будет приятной прогулкой.
— Почему, Джун? Почему ты думаешь, что Берт делает это?
Тони назвал меня Джун? Джун — от Джуниора?
— А, Джун? Вот черт.
Я действительно думал, что Тони сразу купится на мою историю. Я не могу думать. Я не могу дышать. Я не могу делать ничего, я только тупо смотрю на Тони.
Защитник-строитель, Защитник-строитель.
— Давай, Джун. Ты знаешь что-то, чего не знаю я?
Я слышу собственный тоненький, жалкий голосок.
— Он мне сам сказал, открытым текстом. «Это я убил всех остальных. Дуги, я, лохматый старик Берт, я их всех прикончил». Он как будто хвастался. Ты знаешь, каким Берт бывает…
— Он прямо так тебе и сказал, этими самыми словами?
— Да, сэр. Так и сказала эта крыса… — я киваю, может быть слишком усердно и слишком долго, но Тони, кажется, этого не замечает.
Так ты говоришь, Берт Ланкастер сидел у тебя на груди, бахвалился, что всех перебил, а потом чуть не сделал тебе южную прическу? — Я лихорадочно киваю. — Это не похоже на манеру убийцы. Правда? — Я немедленно начинаю качать головой, причем так же быстро и сильно, как до того кивал. Если я не буду осторожнее, моя голова отвалится без всякого Берта. Потом я останавливаюсь.
— Разве нет?
— Видишь ли, Джун, я тут провел небольшое расследование, и кое-что не сходится.
Где шляется агент Вэйд, когда он действительно нужен? Почему он чешется на моем диване, когда он нужен мне здесь, чтобы убить Тони?
— Э-э… с чем не сходится?
Тони не отвечает, предпочитая вернуться к сцене допроса.
— Как получилось, что он тебя не убил?
— Я… э-э… я защищался.
— А сегодня он явился сюда? И ты тоже? И никто не сказал ни слова? Ни единого звука. Это почему? — Тони говорит очень агрессивно, играет со мной в доброго и злого полицейского. Постоянно держит меня на взводе, ни на секунду не дает расслабиться.
Я погиб, я знаю. Защитника уже забили до смерти, а строитель падает прямо на тротуар.
— Он угрожал мне. Угрожал, что вырежет мне сердце, если я кому-нибудь скажу, — заикаясь, лепечу я.
Тони на это не покупается. Он хмурит брови.
— Так он теперь перекинулся на сердца?
— Да-а… похоже на то…
Тони смотрит на меня, прямо мне в глаза, и в голове у меня складываются дурацкие стишки: «Дуги, Дуги, дурачок, каждый глаз как пятачок».
— Наконец-то… Кажется, мы к чему-то пришли.
Стишки куда-то исчезают.
— Это же очевидно… Правда?
— Берт запутался. — Неужели я спасен? — Между своей обычной манерой и этой, поддельной. Потому и проиграл.
Я сижу молча, во рту у меня пересохло, но краска начала возвращаться.
Я хочу кивнуть, но шея дико болит.
— Знаешь… Может, где-то ты и прав. Тони.
— Он к тебе еще вернется.
— Ну, я же принял меры… Замки новые поставил. Все инструменты свои спрятал.
— Надо было сразу рассказать, Джун…
Он теперь всегда будет так меня называть?
— Он меня ужасно напугал, знаешь, просто как черную метку прислал…
