— Завидую я вам, молодым, — снова завела Марион. — Глотаете все подряд, и хоть бы хны. Сама такая была, а стукнуло тридцать пять — и как отрезало. Теперь каждый пончик прилипает к бедрам, будто овсянка к дну кастрюли.
Клаудия опять слабо улыбнулась с набитым ртом, но шоколадный пончик уже не доставлял удовольствия по причине возникшего образа вымазанных овсянкой бедер Марион Чаттерман.
Она кое-как помахала Марион двумя свободными от кофейной чашки пальцами, пытаясь управиться с дверью рукой с тетрадками. Ее прощальный жест остался незамеченным медсестрой: Марион увлеченно распечатывала пакетик заменителя сахара. Зато полная чашка качнулась, и горячий кофе расплескался на «Старика и море», на ковер и на носок серой замшевой туфли.
Мара волочила сумки с провизией, взбираясь по покрытым соляной коркой ступеням своего домишки на северо-западе города. «Квартал святого Бена» — так они всегда называли свой район, но с тех пор как яппи и всякие пижоны повадились селиться в здешних местах, название постепенно менялось на более стильное, «Северный центр». Зато и налоги росли с той же неуклонностью.
Мара пыталась дотянуться ключом до замка, но сил не было — тяжеленные сумки руки оборвали; в результате пришлось опустить покупки прямо в соль, чего она всячески стремилась избежать.
Притащив сумки на кухню, Мара протопала по деревянному полу назад, чтоб закрыть дверь. Теперь снова придется мыть пол.
Типпи уже сунул нос за полуоткрытую сетчатую дверь, которая без грубого нажима никогда до конца не закрывалась. Услышав шаги, отпрыгнул и припустил мимо Мары, низко припадая к земле.
— Там тебе ни диетической кормежки, ни тепленьких батарей, — сказала ему в хвост Мара. — Жизнь уличного кота — не сахар.
Типпи примчался на кухню и уселся возле сумок, аккуратно обернув себя хвостом. Кончик хвоста постукивал по линолеуму — так женщина постукивала бы наманикюренным пальчиком по крышке стола. Зеленые глаза внимательно следили за Марой.
— Да-да, понимаю. — Мара принялась выкладывать покупки. — Само собой, все это очень заманчиво — свобода, травка, шуры-муры. Но я тебе вот что скажу: рыться в мусорном баке, чтоб поужинать, — разве такой участи достоин мой драгоценный Типпи?
Все, чему полагается находиться в холодильнике, убрано, остальное брошено как есть, и Мара, подхватив Типпи, направилась в гостиную. Кот извивался, выкручивался и, наконец, мявкнул басом, протестуя против насилия над кошачьей личностью.
— Ну-ну, ш-ш-ш! Чем мы недовольны?
Мара опустилась в кресло у окна.
Сегодня вечером у нее состоится внеочередное заседание Клуба книголюбов. Они встречались всего две недели назад, и о нынешнем собрании ей дали знать чуть не в последнюю минуту. Ну и пусть. Желания у них сбываются с такой скоростью, что всем, само собой, хочется немедленно попробовать еще. И Мара только за.
Утром она глаз не могла отвести от картинки на стене напротив своего стола в офисе доктора Сили. Такая славная яхточка! Смотрела-смотрела да и решила взять отгул на полдня, рвануть из кабинета куда подальше. Отчалить. Доктор Сили, естественно, был страшно недоволен, что его сотруднице понадобилось заняться какими-то там «личными» делами, однако разрешил:
— Ладно, если вам так нужно… — И он воззрился на Мару в надежде получить объяснение, но та злорадно промолчала.
Доктор взбесился бы, узнай, что она просто лодырничает. Именно поэтому Мара решила, что сейчас самое правильное будет отдохнуть. Она удобно развалилась в мужнином кресле у окна, поглаживала кота и наслаждалась полуденным солнышком. Типпи потоптался у Мары на коленях и свернулся клубком. Солнце согревало лицо; если зажмуриться, можно вообразить себя где-нибудь в жарких странах. А что, желание замечательное. Особенно в февральском Чикаго, когда так холодно и снежно и солнце показалось впервые за целую неделю. Впрочем, желаний у нее не сосчитать.
Исполнение ее первого желания сотней долларов не ограничилось, хотя после того случая ничего особо выдающегося Маре не подворачивалось. Находились центы, четвертаки. Два дня назад она обнаружила двадцатку в кармане вернувшихся из прачечной джинсов. Все пригодится, решила Мара, особенно когда Генри узнает, что настала ее очередь принимать Клуб. Выпивка и закуски неизменно пробивали в их бюджете дыры, которые потом приходилось усиленно латать. Она так и слышала язвительный голос Генри: «Драгоценный закусон для драгоценных дамочек».
«Драгоценная» — этим словечком Генри величал любую состоятельную фифочку при прическе и, само собой, при маникюре, холеную, одетую с иголочки. А Мара от себя добавила еще и такой критерий — женщина, у которой на темном шерстяном пальто ни единой пушинки. В вопросе, кого можно причислить к категории «драгоценных», у них с Генри полное единодушие: того, кто больше смерти боится пушинок и бедности.
