Узкий коридор вел к кабинету, у двери которого на кирпичной стене одиноко висела картина. Оглянувшись по сторонам, Линдси скользнула в коридор, куда, по всему, посторонним вход был воспрещен. На полотне — как ни странно, очень хорошем — был изображен фабричный пейзаж. Тона серые, черные и ржаво-коричневые, но было что-то такое в дымящих трубах, в цвете звездного неба. Что-то неотразимо притягательное. «С удовольствием побывала бы там…» И вдруг картина, к великому изумлению Линдси, словно ожила: звезды замерцали, дым потянулся вверх. Линдси мотнула головой и заглянула в бокал — может, кто тайком подсыпал какой гадости? Нет, должно быть, просто выпила лишнего.
Когда Линдси снова подняла глаза, картина вновь была просто картиной. Линдси еще постояла перед полотном — вдруг снова получится? — гадая, с чего бы ей захотелось побывать на фабрике.
— Это не продается, — услышала она сзади женский голос и по мягкому тону поняла, что ей не грозит оказаться в полиции за вторжение на запретную территорию.
— Я случайно заметила и… решила взглянуть. Вы не против?
— Нисколько, — спокойно откликнулась женщина. — Я лишь хотела объяснить, что она не продается.
— Необыкновенная вещь.
Губы женщины тронула мимолетная улыбка, словно она
— Вы правы. Ее писала моя мать. Она и была необыкновенной женщиной… Волшебной.
— Боюсь, вы подумаете, что я не в своем уме… (Линдси решила признаться — вино развязало ей язык, и вдобавок, кажется, дама и так все знала.) Но клянусь вам, у меня на глазах картина ожила!
Незнакомка и бровью не повела. Ничего не сказав, она явно ждала продолжения.
— Это не какая-нибудь особая краска, нет? — Линдси снова повернулась к картине. — Голограмма, к примеру?
— Голограмма? Ну что вы!
«Ясно. Больше мне в этой галерее показываться нельзя». Линдси постаралась утешиться мыслью, что она не первый гость, перебравший шардоне на открытии выставки.
— Но вы правы, картина волшебная, — заметила незнакомка, и, когда Линдси обернулась — не ослышалась ли? — безмятежность на лице женщины сменилась улыбкой.
— То есть картина в самом деле оживает? — спросила Линдси.
— В самом деле. Только не всем дано это увидеть.
Линдси на мгновение потеряла дар речи.
Наконец, не найдя никаких других слов, протянула руку:
— Меня зовут Линдси. Линдси Макдермотт.
— Тейт. — Женщина пожала ей руку.
— Нет, дорогая, — ответила женщина.
Линдси прищурилась на странную особу. Уйма людей знает Линдси Макдермотт — все-таки светская львица. Женщина могла слышать о ней, могла знать, что ее девичья фамилия Тейт. Линдси и сама часто представляется Тейт-Макдермотт.
— Да что это я? — усмехнулась незнакомка. — Позвольте и мне представиться — Грета Крейвен.
— Очень приятно, Грета. — Линдси хотелось поинтересоваться, откуда Грета знает ее девичью фамилию, но вместо этого она спросила: — Вы хозяйка галереи?
— Да.
Линдси опять повернулась к картине и засмотрелась на звезды.
— Да… И впрямь необычная вещь. И часто она… э-э… оживает?
— Она оживает только для тех, кто готов это увидеть.
— Правда? А кто может увидеть? Любой?
— Пока вы единственная. Кроме меня.
Дважды за один вечер лишиться дара речи — пожалуй, чересчур. Линдси оцепенела, во рту пересохло. Попробовала сглотнуть, ничего не вышло. Она пялилась на картину с застывшей на лице нервозной улыбкой. И лишь когда вспомнила, что у нее в бокале еще осталось немного вина, когда отхлебнула — лишь тогда к ней вернулся голос.
— Только я? — выдохнула она, переведя взгляд на Грету.
Та кивнула.
В высшей степени уклончиво. Похоже, словами Грета разбрасываться не привыкла. Ее немногословность напомнила Линдси прием, которым пользуется Джеймс на собеседованиях: просто кивает на каждый ответ соискателя. Говорит, соискателям всегда кажется, что возникшую паузу надо чем-то заполнить, и просто уму непостижимо, какими унизительными для самих себя подробностями они эту паузу заполняют.
Но Линдси на этот крючок не поймаешь. Она молча разглядывала картину, хотя ей до смерти хотелось выведать все, задать миллион вопросов. Например: «С чего бы такая честь выпала мне одной?» Или: «Что вы такое добавляете гостям в вино?»
— Думаю, только те, кто верит в волшебство, хотят и могут увидеть, как оживает картина, — ответила на ее мысли Грета. — А другие не способны распознать магию, даже когда она у них перед глазами. И это очень печально. В мире так много волшебства и так мало тех, кто видит его и понимает. В основном люди предпочитает верить в удачу или не верить ни во что.
Линдси была польщена.
— Я безусловно верю в магию. И всегда верила. По правде говоря, мне кажется, мы все способны творить чудеса. И исполнять желания.
— Вот как? — На лице Греты промелькнула тень улыбки.
