Она целовала портрет человека и дивилась, какой холодной может быть его кожа, их поцелуй каждый раз казался ей бесконечным, хотя и обрывался всякий раз, когда раздавался звонок. И она бросала черно-белого человека на полуслове, не попрощавшись, и, не оборачиваясь, шла к двери, откуда появлялся другой человек — выше нее, умнее ее и наверняка гораздо смелее. Она встречала его, говорила ему что-то, и ощущала на своих щеках прикосновение его губ, и чувствовала, как далека от них, а ночами она чувствовала, как далека может быть от собственного тела, и даже чувства, которые она дарила, казались ей незнакомыми, словно она проживала одновременно две жизни, и ни одна не была полноценной. И, засыпая, она представляла, что стоит напротив стены в квартире, которая внезапно лишилась звуков и запахов, и все предметы потеряли свои очертания.
Она была женщиной, любившей жизнь за стеклом, любившей считать, что и она сама находится за стеклом, — недостижимая, ушедшая далеко и навсегда. Это была ее любимая роль, от которой она вынуждена была отказываться каждый вечер одновременно со звонком в дверь. И мучительные часы перед сном, и стремительные минуты рано утром все больше отдаляли ее от человека, который был не менее реален, чем она сама, но пребывал в совершенно другом мире — ею когда-то брошенном, а потому, когда он, растеряв любовь, решился покинуть ее, она не возражала.
И вот уже много месяцев ее дни все так же были похожи один на другой, но теперь она принадлежала лишь себе самой и в этом плане достигла того, к чему так долго стремилась: превратилась в фотографию — не представляя, что она и является ею. В деле о ее убийстве, которое до сих пор не раскрыто, и никто не знает, будет ли раскрыто вообще.
Тимофей разбирался с фоновыми делами, когда к нему зашла Варвара.
— Нам нужно задержать Булгакова, — сказала она.
Никакого тебе «доброго утра» или «как дела», а значит, дело и вправду серьезное.
— Что-то случилось?
— Видеозаписи в жилых комплексах пропали. Их нет. Видимо, отец постарался. Служба безопасности квартала ссылается на какой-то сбой. Нет ни одной записи за последний месяц — под этот срок попадают два последних убийства. А на записях того утра, когда была убита еще одна женщина, наш красавец-программист замечен не был.
Тимофей вздохнул. Значит, он в своих выводах относительно Булгакова ошибся. Что странно, конечно.
— Предупреди Антонова, и привозите его к нам. У него наверняка хороший адвокат. Поэтому дело будет не из простых. Но я с ним посижу еще раз. Чего-то в нем мы не разглядели. Бывает.
(Главное — сохранять внешнее спокойствие и надеяться, что Булгаков никуда не сбежал, потому что если он скрылся, то найти его будет тяжело — с его отцом-миллионером, у которого денег больше, чем у всех добропорядочных полицейских, вместе взятых.)
— Заодно, — сказал Тимофей, — нужно узнать все про отца: где живет, где бывает. Но это на крайний случай. Что бы там ни было с его сыном, бросать свои дела и исчезать он не будет: сын сыном, а миллиарды миллиардами.
Дело становилось интересным.
Тимофей вспомнил, как однажды беседовал с театральным режиссером. Разговор касался интриги, которую в спектаклях нужно все время поддерживать. «Зрители не должны скучать», — сказал тот, подразумевая, что именно напряжение — самое главное в его постановках, а все остальное либо вторично, либо вытекает из первого.
Тот разговор зашел в тупик, едва начавшись, потому что Тимофей не понимал, как, имея в основе такую идею, не измельчить все происходящее на сцене.
Театральный режиссер ответил, что опошлить и измельчить можно все, а сохранить величие в установленных рамках — это и есть искусство.
«Ну хорошо», — ответил тогда Тимофей, потому что с «искусством в жестких рамках» он, как любитель классической музыки, был абсолютно согласен. Шедевры, рожденные в жестких законах классической гармонии. Тоника, субдоминанта, доминанта.
Но скука? Если человеку скучно, то покажи перед ним постановку Еврипида в самой современной интерпретации или выпусти перед ним десяток полураздетых балерин — максимум, чего добьешься, — он развлечется зрелищем, но дух его вряд ли возвысится. В общем, если ты театральный режиссер (либо писатель, либо сценарист), стремись не развлечь, а пробудить.
Вот об этом думал Тимофей, когда к нему в кабинет зашла помощница Мария.
— Тимофей Александрович, — произнесла она. — Коллеги попросили рассказать вам о заявке. Человек в хосписе что-то знает. Вернее, не совсем так, потому что он ничего не помнит и у него ретроградная амнезия, но он уверен, что может помочь в расследовании «клубных убийств».
Мария положила перед Тимофеем листок с информацией и быстро покинула кабинет. Она была девушкой старательной и считалась одной из самых перспективных сотрудниц полиции, еще недавно — бывший стажер Мария Соколова. Не такая красивая, как Варвара, но такой же лучик света в их царстве синих мундиров.
Человек, который знает, что знает нечто важное, но при этом ничего не помнит.
