Прошло несколько минут. Красавец-программист закончил демонстративно оглядывать помещение и попробовал наконец встретиться глазами с Тимофеем.
Когда люди соприкасаются взглядами, две вселенные сталкиваются друг с другом.
В глубине Булгакова что-то жило. Что-то далекое от его самоуверенного облика. Если все пойдет по плану, то это загадочное «нечто» будет с каждой минутой увеличиваться. Постепенно проникнет во взгляд, через какое-то время перейдет на лицо, а затем захватит собой все тело. Внешне все будет неизменно: оба так и будут сидеть друг напротив друга. Но Тимофей через полчаса будет знать, что именно заложил Господь в этого человека и что из этого было в итоге отдано на откуп дьяволу.
— Без адвоката я вам ничего не скажу, — произнес Булгаков.
И голос его был скорее требовательный, поскольку все, что он привык в своей жизни — это требовать, даже от своего отца. Требовать порой самым хитрым способом, чтобы одновременно и свое получить, и не создать ощущения, что достается ему это просто так, не за дело. Дети с пеленок знают, как манипулировать родителями, и те в свою очередь в какой-то момент сдаются. В конце концов, это их дети.
Тимофей никак не отреагировал на сказанное Булгаковым и продолжал сидеть как сидел.
На его месте очень важно не увлекаться процессом. Если наступит ощущение азарта, все более глубокие чувства пропадут и встречу можно будет заканчивать. Поэтому Тимофей старался пребывать на той грани, где он, с одной стороны, здесь, присутствует в комнате, а с другой — в ней же отсутствует. Это и есть главное искусство, и этому невозможно научиться. Именно это пребывание «между» позволяет заглянуть в человека по-настоящему. Конечно, никакой суд не примет таких доказательств, однако именно благодаря «молчаливым допросам» Тимофея были раскрыты десятки дел, поскольку полицейские четко понимали, кем в итоге является человек, а значит, где можно на него надавить или сыграть ва-банк без риска проиграть все.
— Черт его знает, — произнес Тимофей, выйдя из кабинета через тридцать минут.
Антонов и Варвара приготовились внимательно слушать.
— Черт его знает, — повторил Тимофей и выглядел при этом непривычно раздраженным. — Тишины в Богданове нет и близко. Лишь то самое беспокойство, которое отличает убийц. Я бы даже сказал, что он — убийца, но вот «наш» ли? Не знаю. Он ненавидит саму природу жизни, потому что ненавидит себя. Однако в нем нет той тональности, которая проявляется у людей, убивающих самостоятельно, напрямую.
— И что это значит? — спросил Антонов. — Я сейчас ничего не понял.
— Это значит, что сам он женщин не душит. Скорее всего. Но наверняка замешан в делах, о которых полиции следует знать. Он убивает, но не своими руками. Возможно, наркодилер. Возможно, заказчик. Богданов мучается. И это не совесть, а понимание, что вся его жизнь — сплошная попытка перестать быть сыном своего отца, при том что он им остается и во всем от отца зависит. Ему не хватает мудрости, и ему не хватает ума. У него нет ничего, чтобы сделать по жизни правильный выбор. Никакой он не программист. Надо выяснить, кто он на самом деле и кем на самом деле является в жизни, и тогда что-то откроется. Видео пропали не просто так. Осколки в его взгляде — не просто так. Лицо его окаменело за эти полчаса тоже не случайно. Однако в случае с убийствами девушек — тут у нас, скорее всего, простое совпадение.
— Звучит как-то фантастично, — произнесла Варвара. — В твоих словах нет убежденности. Что необычно.
— Согласен. Поэтому выход у нас сейчас один: задерживаем Богданова по подозрению в причастности к этим убийствам и за короткое время пытаемся что-то на него накопать. IT-бригада нам поможет. Возможно, вскроется что-то в отношении его отца, и это даст нам дополнительный рычаг воздействия.
— А если ничего не найдем? — спросил Антонов.
— Значит, ничего не найдем. Тогда придется решать, что делать дальше. Булгаков ходит по грани. Вопрос лишь в том, что именно она разделяет.
— Я вас ждала!
Такими словами встретила Тимофея женщина — та самая, что оставила в полиции заявку. Ирина Зуева, старшая медсестра.
Все люди, что работают в хосписах или подобных учреждениях, конечно же, разные, но что-то незримо их все-таки объединяет. По крайней мере, у Ирины, невысокой и немного суетливой женщины, были грустные глаза. У сотрудников другого хосписа, где Тимофей побывал раньше, взгляд был такой же. Десятки морей, десятки печалей.
«Я всегда говорю волонтерам: если вы плачете по возвращении домой, значит, эта работа не для вас», — сказала ему тогда «экскурсовод», старшая по одному из отделений. Но вид ее был таким, что, казалось, если кто и пропускает все через себя до самой глубины, так это именно она. Иначе почему даже улыбка у нее была с оттенком страдания?
А если она не плачет вечерами, то куда прячет все свои переживания? Глаза же не обманывают.
Вот и Ирина Зуева была чем-то похожа: аккуратный внешний вид, во всем условная деловитость, и все та же неизбывная печаль.
Женщина быстро-быстро заговорила:
