— Ребята посидите в машине, — приказала я оборотням. — Где я и что — вы знаете. Я буду вам отзваниваться по телефону. А заходить не надо. Там могут и узнать, кто вы такие.
— Ладно, — согласился Глеб. Более молчаливый Константин кивнул. И я отправилась искать загадочную пристройку.
Нашла. Постучалась. И что? Никто даже не открыл. Поорать, что ли? Звонка нет. Можно и поорать. Только — творчески. Что на ум придет…
— Я вышла на Пик-кади-и-и-и-илли, набросив на попу шаль, за что вы меня люби-и-и-или, за то, что мне вас не жа-а-а-аль…
Музыка — великая вещь. Я и довыть не успела, как передо мной распахнули дверь.
— Юлия Евгеньевна? — открывший мне дверь монашек смотрел строго и неуживчиво.
Может, спеть еще один куплет? Ладно, пожалеем окружающую среду. А то от моего голоса все деревья облетят.
— Она самая. Рокин — здесь?
— Он занят.
— Так скажите ему, что я — пришла! — я была не в настроении. Адреналин все еще гулял по телу, а встреча с Клавкой не давала покоя мозгам. Ну, вот чего она так радовалась чужой беде? И аура у нее плохая… Если бы Славка не говорил, что она его любит и даже смогла удержаться от жора после превращения… да я бы в жизни не поверила, что с та-кой аурой можно хоть кого-то любить!
— Я не могу этого сделать.
— Он что — с бабой или с начальством?! — окончательно взъерепенилась я. — Так стащите за ноги! Или покажите мне — где, я сама стащу!
Монашек смотрел так, словно я начала проповедовать идеи Лавея[7] аккурат во время богослужения.
— Что происходит? — густой голос прорезал пространство, и монашка потеснили с порога. Передо мной воздвиглось… пузо. Или брюхо. Или мамон. Короче, увидев такое у женщины, я бы подумала что у нее девятый месяц и тройня. М-да, с таким брюхом попу действительно можно говорить «вы». Они (сам поп и брюхо) взятые по отдельности ве-сят, больше меня.
— А что тут может быть хорошего, — агрессивно ответила я. — Вот, пришла к Рокину, пришла по делу, а ваш холуй меня не пускает.
— Холуй!? — взвился монашек. — Да как смеешь ты богохульствовать в доме Господ-нем?
— Если Господь тебя терпит, то на меня он точно не прогневается, — отрезала я. — Ты лучше прыщи выведи, а то на морде буквально написано — диагноз — спермотоксикоз!
Монашек задохнулся — и дело взял в свои руки поп.
— Дочь моя, — прогудел он — Рокин сейчас слушает прибывшего к нам из Америки пастора. Мы не можем его вызвать. Но если хочешь, мы проведем тебя в зал — и ты сможешь найти его и тихонько поговорить.
Я чуть остыла. Однако…
— Умного человека и послушать приятно. Ведите.
— Следуй за мной, раба божия.
Я зашипела. Остыла? Я!? Порву на тряпки!!! Я — раба божия!? Еще чего! Это все равно, что сказать отцу или матери: «я вам не ребенок, а раб». Результат представляете? Как ваши предки не знаю, а меня и мать и дед за такие заявки тут же выдрали бы за уши.
— У меня есть имя. Можете звать просто — Юлия Евгеньевна.
— Не Леоверенская ли?
— Леоверенская ли. А откуда вы про меня знаете?
— Слухами земля полнится…
Поп медленно шел впереди меня, показывая дорогу.
— Полнится. Но хотелось бы подробнее. Кто, зачем, когда, что именно… Или мне Рокина допрашивать? Громко и четко, прямо на лекции? Я могу!
Поп укоризненно покачал головой. Видимо, призывал меня устыдиться. Наивный! Чтоб после общения с вампирами я еще и стесняться могла? Ну-ну.
— Юлия Евгеньевна, Рокин говорил, что сила ваша велика, но принять сторону добра или зла вы пока не можете. Вы боретесь с бесами в своей душе. Бойтесь их, ибо грозят искушения вечными муками…
Я зафыркала. Не смогла удержаться, простите. Тоже мне, Нострадамус — обстрадамус. Как он вообще это себе представляет?
— А чем выводят бесов? Про блох я знаю, а рогатых? — постом и молитвой, дочь моя, только молитвой и постом.
Я замотала головой.
— Если человек голоден — ему хочется есть. Если человек стоит на коленях и молится — ему хочется усесться в мягкое кресло поудобнее. И лучше — с бокалом вина. Тогда и можно подумать про рогатых и хвостатых…
— Вино — грех. Оно будит дьявола в душе человека.
— Вот. А в древности поэты после него стихи писали. Хайяма знаете? Это который Гийас ад-Дин Абу-л-Фатх Омар ибн Хайям ан-Нишапур? Сколько он выпил — не счесть, а каким ученым был? А поэтом? И никаких чертей в душе… Разве что из-под стола, после пятого кувшина…
Поп вздохнул всем брюхом. Или это брюхо вздохнуло?
— А вы знаете, что в древневосточной литературе пить — значит любить?
— Так вы же и любовь отрицаете, — не смутилась я. — Вот вы хоть кого-нибудь люби-те?
— Мы Бога любим. И людей. И молимся за них. — когда любят всех, значит — не любят никого, — отрезала я. — А от ваших молитв никому не жарко и не холодно. Лучше бы вы детским домам помогали и домам престарелых. С любоовью…
— Мы помогаем… — заикнулся было поп, но тут же осекся под моим взглядом.
— Не вижу! Новые церкви — вижу! И у нас в городе и по стране! Новые епархии, храмы, молельни, источники… дохода! Что угодно вижу. А вот пользы от вас — нет. И помощи обычным людям — тоже.
— Вы заблуждаетесь…
