Джошуа поспешил вернуться в дом, где бросил молоток на пол и упал на диван, совершенно изнуренный. Где-то на грани его сознания витало чувство глубокой утраты. Он отверг что-то, какую-то огромную возможность. И теперь знал, что вскоре последует боль.
Через некоторое время вернулась мать, и Джошуа принял кое-какие лекарства, которые она купила, хоть и не ожидал, что они хоть сколько-нибудь помогут. Затем предпринял ненавязчивую попытку поесть немного пиццы, также принесенной ею, но у него не было аппетита. Мать села рядом на диван и убрала ему волосы со лба. Они стали смотреть телевизор, и Джошуа несколько раз то проваливался в сон, то выныривал обратно. В какой-то момент он посмотрел в окно. Там луна прочерчивала по небу сверкающую дугу, а сверху вращались созвездия и планеты. Джошуа ощутил такую тоску, что она едва не вытянула его из собственного тела.
Теперь он видел на миллиарды миль вперед.
Джошуа почувствовал, как мама подняла его с дивана и повела в его комнату. Проходя мимо комнаты Майкла, он заглянул в нее и увидел, что брат крепко спит.
– Ты же знаешь, что я люблю тебя, Джош, – сказала ему мама, дойдя до его двери.
Он кивнул:
– Знаю, мам. Я тебя тоже люблю.
Его тело горело в агонии. Он не сомневался, что скоро умрет, но был слишком изможден, чтобы об этом беспокоиться.
Джошуа разбудил крик. Быстрые тяжелые шаги по лестнице, затем падение.
И тишина.
Он попытался подняться. Почувствовал, что теряет контроль над своим телом. С трудом разомкнул веки. Увидел брата, стоящего в дверях, по его лицу стекали слезы.
– О нет, Джош, нет, нет.
Джошуа лишился чувств.
На следующее утро он снова смог пошевелиться. Ночью жар периодически спадал, но сейчас Джошуа осознал, что простыни пропитаны потом.
Мать лежала на кухонном столе. На полу валялись тарелки и столовое серебро, словно здесь происходила некая борьба. Голова матери свисала с края стола, а сама она была грубо обескровлена. Лишь на полу под ней виднелось красное пятно. Глаза ее остекленели.
Майкл был подвешен за ноги в гостиной, привязанный ремнем к вентилятору, наполовину выпавшему из своего крепления. Брат также был обескровлен. На нем была надета пижама. На полу в нескольких футах валялась открытка, которую он сделал для отца в честь его возвращения.
Лист фанеры, накрывавший лестничную клетку, теперь был вырван. Вампир стоял наверху лестницы и смотрел в темно-синее небо зарождающегося дня. Джошуа остановился на нижней площадке и уставился на него. Обожженную кожу вампира покрывал прозрачный слой гноя и лимфатической жидкости – раны начинали заживать. Глазницы теперь заполняла белая масса, похожая на паучьи яйца. На ободранной голове торчали пучки черных волос.
– Я ждал тебя, – произнес вампир.
У Джошуа задрожала нижняя губа, когда он попытался что-то ответить. Собственный голос отказывался ему подчиняться.
Вампир протянул руку.
– Подойди сюда. Солнце вот-вот взойдет.
Почти против своей воли, мальчик поднялся по лестнице к открытому небу. Вампир обхватил пальцами голову Джошуа и притянул его поближе. Коснулся губами его шеи. Провел языком по коже.
– Спасибо тебе за эту семью, – сказал он.
– Нет…
Вампир впился зубами в шею Джошуа и снова испил из нее. По телу мальчика разлилось приятное тепло, и он почувствовал, как его мягко положили на вершину лестницы.
– Это нормально, что ты боишься, – сказал вампир.
Голова Джошуа свесилась набок, и он посмотрел сверху на то, что когда-то было вторым этажом. Там находилась его старая комната. И комната Майкла. И та, в которой спали его родители. Сейчас все это было под открытом небом.
– Теперь это мой дом, – заявил вампир, стоя над ним и осматривая то, что их окружало. – По крайней мере, на несколько дней. – Он посмотрел на Джошуа своими новыми глазами. – И я был бы признателен, если бы ты его покинул.
Вампир спустился по лестнице.
Через несколько минут взошло солнце – сначала просто розовое пятнышко, затем разлив света на краю мира. Джошуа снова почувствовал поднимающееся в нем тепло – яркое очищающее сияние, берущее начало в районе живота и стремительно распространяющееся повсюду. Он услышал горелый запах, исходивший от него самого, увидел поднимающийся кверху дым.
А потом день словно сдвинул с неба тяжелую крышку. Земля раскалилась, как наковальня, и солнце, точно ударив молотом, разукрасило день в свои цвета.
Здесь внутри жарко. В воздухе стоит приторный запах. Пахнет чем-то сладким, сладким и жженым, как ладан. Сам запах мне нравится, но он мне вреден. У меня ведь аллергия, верно? Аллергия на благовония, на сигаретный дым, на дым «травки», на любой дым вообще, в том числе, и на дым от гриля в «Ребрышках Роба». Так что прощай, Роб. Я уйду и даже не обернусь, так я ненавижу эту работу. Мясницкие фартуки похожи на цирковые шатры, а остроконечные бумажные колпаки, которые мы обязаны носить, – «СПЕЦ ПО ДЫМКУ», о, Господи! – они похожи на огромные белые клоунские колпаки. Даже Рико выглядит идиотом в таком колпаке, а ведь Рико крутой. Я никогда не видела таких крутых, как он.
