— Вампиры — это не сверхсущества, наделенные способностью летать, — говорил профессор. — Мы изучили скелеты и не нашли следов крыльев. Мы полагаем, что кровопийцы, за исключением непонятной мутации, превратившей их зубы в кровяные насосы, были обычными людьми. Их можно было убить мечом или стрелой, и не обязательно серебряными. Хотя миф о боязни серебра имеет под собой почву: у всех десяти вампиров была аллергия на этот металл. Контакт с ним грозил ужасной чесоткой…
— Их было одиннадцать, — сказал Ян.
— Что?
— Гробов было одиннадцать.
— Но они изучили десять скелетов.
— В последнем гробу никого не было. — Ян положил гренку на тарелку, облизал пальцы (странно, но она не почувствовала брезгливости, хотя перемывала ложку, даже если на секунду положила ее в раковину) и только потом взял салфетку. — Во всяком случае, когда мы туда спустились.
Олеся ждала продолжения, но сосед молчал, и ее вниманием снова завладел профессор.
— …страдали ли кровососы от солнечного света? Скорее всего, да. Думаю, нам удастся подтвердить догадку о том, что вампиры страдали от эфемендии, «солнечной» болезни. — Слова ученого сопровождались рисунками, компьютерным моделированием и фотографиями из разряда «додумай сам». Это уже начинало раздражать: ребята с телевидения не хотели или не могли подкрепить «дракулаугодную» реальность, о которой рассказывали, мало-мальски внятным видео из склепа или лаборатории. — При данном недуге любая инсоляция приводит к повреждению тканевой и клеточной структуры, язвам, ожогам. Подобную сверхчувствительность кожи к солнечным лучам или ультрафиолетовому излучению на сегодняшний день имеют около пяти тысяч человек.
— Кровопийцы вымерли, — с выразительной серьезностью сказал ведущий. — Нам хочется в это верить. Но когда готовилась передача, в мировых СМИ появилась новость об обескровленном теле тринадцатилетнего мальчика, найденном в аргентинском городе Годой-Крус. — Ведущий сделал паузу (камера наехала на его зубы, ровные, выбеленные, почти не опасные) и полушепотом произнес: — Горло мальчика было перегрызено.
Зазвучала тревожная музыка, пошли финальные титры.
Олеся пересела на свободный стул между ней и мужчиной. Пустой бокал остался на ламинированной картонке меню.
— Вы сказали, что были там, — проговорила она таким тоном, словно имела право на объяснения.
Ян молча смотрел на нее. «Он исчез», — сказал сосед о ком-то. Исчез. У Олеси неприятно сжалось в груди.
— Подземелье забрало моего напарника, а долбаные телевизионщики не сказали об этом ни слова, как и о пустом гробе. Порезали интервью Лукаша, и все.
— Что там случилось? — Ей так сильно захотелось курить, что при мысли о первой затяжке по телу пробежала волна озноба. — Можете мне рассказать… Ян?
Он кивнул.
— Я хочу рассказать.
В зал шумно вкатилась толпа немецких туристов: фотоаппараты, пивные животики, дистиллированные lächeln.
— Значит, вы строитель, — удостоверилась Олеся.
— Ставили на другую профессию?
— Если честно, на водителя.
Ян хохотнул. Вышло так, будто во рту у него полностью пересохло. Он глотнул пива.
— И такой опыт имеется. Два года на внутренних перевозках, старенький пятитонник, погрузка, разгрузка.
— Извините, что перебила. — Она немного опьянела, правда, легкости в этом хмеле не было. — Что дальше? Вы пошли за Иржи?
Мужчина кивнул, но продолжил не сразу.
— В тоннеле я запаниковал. Подземный ход, если я правильно сориентировался, уводил от гробницы на север и был похож на горную выработку. Проход в каменном грунте имел уклон, а значит, с каждым шагом я оказывался не только дальше, но и глубже… Вы были в Петербурге?
— Да.
Ресторанного шума Олеся больше не слышала: спустилась вместе с Яном в склеп и теперь шла по черному коридору, который вел… куда? К более ранним захоронениям?
— Какое там метро, — задумчиво произнес Ян. — Все едешь и едешь вниз. Если не ошибаюсь, в Северной столице самая глубокая станция в мире.
— «Арсенальная» в Киеве глубже.
— Хм, вот как. И там были?
— Была. Родилась в Кривом Роге. Потом переехала в Киев.
— Понял… — Ян на секунду прикрыл глаза. — Я вспомнил о петербуржской станции, когда спускался по подземному ходу. Крыша склепа находилась на шестиметровой глубине, гольф-клуб задумали основательным, с двухэтажным подвалом, да и сам грунт не баловал… А тоннель, по которому я пошел за Иржи, был еще ниже, к нему вел ступенчатый спуск. И чем дольше я шел, тем сильнее казалось, что мне уже не выбраться. Что-то непременно помешает. Я боялся, что мне попадется дверь. Дверь, которая закроется за спиной… В тоннеле горели факелы, представляете? Но только в начале, потом я включил фонарь. Паутина и пыль, иногда попадались трупики крыс, но никакого мусора, ход был не загажен. — Ян нервно облизал губы. — Я все шел и шел. Слева стали попадаться пустые ниши, не знаю для чего, там поместился бы человек. Иногда впереди слышался приглушенный смех, но я уверял себя, что это эхо моих шагов. Тоннель стал ветвиться. Узкие проходы вели в соседние коридоры, я туда не совался, но испугался, что потеряюсь, и остановился.
