Устроение такого бала стоило много — свыше 1000 австрийских крон, но оно оплачивалось «Основе», потому что из денег, собранных за вступления, и с прибыли, которую давал буфет, после уплаты всех обязательств оставалось еще в кассе около 1000 крон, которыми после целый год поддерживалась деятельность «Основы». Посещение бала «Основы» был очень дорогим — по 5 крон с лица.
В «Украинской Беседе» в 20—30-х годах проходили каждую субботу товарищеские встречи, на которых, вспоминал Лев Лепкий, кроме пожилых, бывало немало молодежи, большинство из них — бывшие военные. Пожилые при буфете политизировали, на столиках играли в преферанс, а молодежь танцевала выученные из-за Збруча танцы, которыми в то время увлекались. На переменах пел обязательный импровизированный хор.
(«Дело», 10.02.1931 г.)
Карнавал! Магическое слово, на звук которого бьется живее сердце, зажигаются огоньки в глазах, начинают подскакивать ноги. Имело это слово влияние и на меня, но действительно уже очень давно, потому что еще перед войной. Во время войны не имел я карнавалов, а после войны карнавалы были уже не для меня. То, что росло со мной, не очень спешило в танец, а то, что потом выросло, не слишком торопилось в танец со мной. А сам я… Ни одежды, ни денег.
Припоминаю… бал медиков, бал «Основы» стряхивал дремоту с глаз предвоенной Галичины. Во всех селах и городках готовились Всечестнейшие и Всеуважаемые к выезду во Львов с семьей. Так значилось на приглашении, так было и в действительности. Дочери для забавы, мама для опеки и конечных информаций, отец для подмоги безгрешным соколикам при буфете.
Все потом происходило согласно программе.
Дочь развлекалась до бела дня, потому что хоть и тогда бывали неинтересные девушки, но развлекательный комитет заботился о том, чтобы никто не простаивал. Как только какая-то барышня не дождалась добровольного дансера, подбегал комитетчик и дело улаживали. После такого бала дочь имела что вспоминать, а мама хвасталась: «С Люсечкой самые красивые ребята танцевали»…
Когда же девушка была красивая, то также имела воспоминания, а мама — право на гордость: «С Нусечкой не было нужды комитету танцевать. Ребята сесть не давали!»
Под стенами — два ряда кресел. На тех креслах — опекуны, сначала молчаливые — потому что осматривали, позже разговорчивые — потому что познакомились и уже осмотрели, под утро опять молчаливые — потому уже дремали. Будила их на рассвете коломыйка, которая вытаскивала последние жилы из музыкантов, последние силы из танцующих и последюю пыль с пола. Резкие звуки национального танца, громовой голос аранжера и жизнерадостный голубец прерывали даже сильный сон. Наступал тогда последний просмотр «завершальных» и тех «на завершение», короткие, но солидные вздохи к патрону семейного очага и… бал кончился.
За это время живитель семьи орудовал в буфете. Ни один из них не выбирался на посиделки без лишнего грейцера (пшеница — по 20 крон!) и без охоты поговорить то с этим, то с тем.
Поэтому раз уже приехал, было этих «разговоров», пока был буфет. Встретились давние товарищи после долгой разлуки, завязывались новые знакомства, но и молодежь время от времени заглядывала сюда. Узнав дочь и маму, узнавала еще главу семьи и нередко вдруг решалась на почтенный шаг в направлении алтаря.
Во время перерывов в танце наступала вокальная точка в буфете и тогда нередко отец семейства вспоминал свою молодость. «По синему морю», — когда был тенор, «А в другу, другую-у-у ту-гу-гую дивчи-ги-ги-ну…» — когда был баритон. А потом «Над Прутом у лузі» — для сентимен-та. «Крилець, крилець!» — для ободрения и «Кришталева чаша» — для поддержания сил.
Недолго это все продолжалось, стоустый и стоногий аранжер не мог позволить, чтобы женщины скучали.
— Прошу гостей к лансиеру! — гремел, забегая в каждую комнату.
Молодежь считала это за приказ, и быстро исчезала из приветливых буфетных комнат. На месте оставались только старшие чины, но и те время от времени подходили взглянуть, «как теперь забавляются». Убедившись, что так же, как в их время, возвращались на свои насиженные места.
Разве что какой-то очень праздничный кадриль привлек и этих засиженных в зал. Одни становились танцевать, другие под стены, и происходило одно из важнейших действий бальных.
Лансиер, кадриль, галопка, мазурка, полька — все это ныне покойники. Играли им над преждевременной могилой саксофоны, банджии и другие удивительные инструменты. За гробом шли фокстроты, кеммельтроты, тустепы, остепы и танка, а похоронную речь произнес мурин из страны доллара.
Коломыйка и вальс еще не умерли, но уже чуть живут. Первую спас национальный сентимент, второй живет надеждой на лучшие времена. Верит, что люди снова вернутся к человеческим мелодиям и человеческим движениям.
