Вход в ее комнатку закрывался пологом, цветастой тканью, из которой цыганки обычно шьют себе юбки. Рыбка смотрела на этот слегка колышимый сквозняком полог полными слез глазами. В ее лице уже не было той жесткости, какая была, когда она говорила с Кривым — это было лицо обиженной девчонки. Мне так хотелось сделать что-нибудь, что хоть немного утешило бы ее!
— Сволочь! — зло сказала Рыбка, — Ненавижу его!
— Я тоже, — бездумно бросил я.
Она повернулась ко мне, смахнула ладошкой слезы.
— Это ты что ли Мелкий?
Я ответил утвердительно.
— Ты будешь жить рядом, за стенкой. Пойдем, притащим тебе что-нибудь, на чем спать будешь.
В этот день Рыбка была в очень мрачном настроении, она почти не разговаривала со мной, а если и говорила что-то, то исключительно по делу — где мне спать, где мне есть, куда справлять нужду. И я к ней не приставал с расспросами, научен уже был горьким опытом, что не стоит лезть к тому, кто не расположен на них отвечать. Бесполезно. Я только удивился, что мне — ладно ей, но мне! — предоставили отдельное помещение. Я, как выяснилось, должен был проживать в пещерке рядом с ее, в гордом одиночестве.
Рыбка только отмахнулась:
— Здесь хватает места, где жить можно. Полно пустых пещер и маленьких, и больших. Та, в которой мы, тоже большая была, ее перегородили на несколько. Я тебя потом познакомлю с соседями… если захочешь, — она махнула рукой вдоль стены, — Там почти все пещерки заняты.
Покидая меня, Рыбка предупредила, чтобы ни под каким видом я не ходил здесь в одиночестве, без нее.
— Тебя здесь никто не знает, — сказала она.
Она полагала, что я должен сознавать сам, что раз меня не знают, то будут относиться с подозрением и могут убить без лишних вопросов. Что ж, я это действительно осознавал. И даже понимал в какой-то мере. Здешним обитателям есть чего бояться. Всем. Даже этой девчонке, которой, как сказал Кривой, за какие-то грехи колония светит. За какие, интересно?.. Мне теперь тоже колония светит, а через полтора года — тюрьма. Мог бы я подумать, что дойду до этого? Честно говоря, нет. Думал, что все обойдется, что не стану я уголовником, как все наши — как большинство наших, Михалыч-то не уголовник — но вот, не обошлось… Этот старик в шляпе-пирожке, пытавшийся спасти нашу жертву и кинувшийся на Марика, который больше его в два раза, с газовым баллончиком… Эта красотка-повариха в белой шубке… Интересно, где она сейчас? Ведь жива еще. Ей рассказали, для чего ее похитили или держат в неведении?..
Я не хочу о ней думать! Ни о ней, ни о старике не хочу думать!.. Я лучше буду думать о Рыбке и об империи… нет, об империи я тоже не хочу думать, чтоб ей провалиться, этой империи в Ад, к Баал-Зеббулу, которого они все так любят!
Которого я люблю тоже… Любил. Я ненавижу его теперь, возненавидел, когда узнал, когда прикоснулся.
Я ненавижу Баал-Зеббула, ненавижу Кривого, ненавижу Великого Жреца, а больше всех их ненавижу себя. За то, что считал себя ловким, хитрым и бесстрашным, за то, что гордился своим умением жить так, как хочу. За то, что вышло все наоборот…
Но я выберусь, обязательно выберусь! Не может быть, чтобы всегда все было так же безнадежно плохо! Никто никогда не узнает, что я чувствую на самом деле, я сумею убедить кого угодно, и Кривого тоже, что я верный, преданный, и счастлив быть слугой Баал-Зеббула. Главное, чтобы мне стали доверять, а потом… потом обязательно появится шанс! Он просто не может не появиться… Михалыч сказал, что будет молиться за меня… Тому Богу, который на небе, а не под землей. Может быть, он послушает Михалыча? А может и нет… Я убийца.
Убийца! Какое дурацкое слово… Я не могу быть убийцей! Кто угодно, только не я!
Мне было плохо. Больше физически, чем морально, почему-то. Я лежал на своем матрасе, завернувшись в одеяло, и плакал в засаленную, провонявшую серным запахом, подушку. В первый и в последний раз в мой жизни. Я вспоминал слова Михалыча, я слышал злой — нет не злой, просто безысходно отчаянный его голос в своей голове: «Не наши?! Да речь идет о твоих родителях, о твоей сестренке! Ты и их готов в жертву принести?! Что с тобой?! Ты что, убийца?! Как Хряк?! Что значит „наши, не наши“?! Все мы люди одинаковые! Всех нас матери рожали!.. Глупый мальчишка!» Я ненавижу и Михалыча тоже за эти его слова! За то, что он оказался прав, за то, что он знал, что я глупый мальчишка, за то, что не видел он во мне ничего большего — НИКОГДА! За то, что я только сейчас все понял… а он понимал всегда.
У него были слезы в глазах, потому что он не мог — не знал как! — объяснить мне, насколько глупо, ужасно глупо все то, что я делаю.
Потому что он знал — если я пойму это сразу, может быть, не будет для меня уже слишком поздно! Я не понял… и сейчас уже слишком поздно. Я, конечно, могу еще выбраться, я верю и надеюсь, что могу, но… все равно уже слишком поздно. Я стал убийцей.
