— Но это похоже на какую-то дурацкую игру, — промямлил я, мысленно обругал себя ищи и за слово «дурацкую».
— Это и есть игра. Игра, которую начал Сабнэк. А другие подхватили. Заразились, как чумой… Эта игра придает смысл их существованию. Заставляет видеть себя совсем не тем, что ты есть на самом деле. Ну, а некоторые приняли игру потому, что она оказалась им выгодна… Она позволяет управлять и выживать. Игра… А ты что думал?
Что я думал? Я ничего не думал! Я устал думать, я просто ждал, что будет дальше.
Игра… С принесением в жертву живых человеков! Игра, придуманная извращенцем, маньяком, шизиком, игра, в которую мы будем играть с ним вместе, все вместе… Нет, я снова сплю! Я все никак не могу проснуться!
Святилище — пещера, тонущая в черном вонючем дыму коптящих факелов.
Дорога в Ад — глубокая яма, почти у самой стены, три метра в диаметре, со скользкими покатыми краями, смотреть в нее жутко, гадко и омерзительно…
Прихожане — человек пятьдесят пьяных, сквернословящих бомжей.
Прибегают ребятишки-попрошайки, устраиваются поудобнее, чтобы видеть лучше, приходят их «мамаши», грызущие семечки, тихо переговариваются между собой, тоже хотят посмотреть, как кино, телевизоров-то нет у бедняжек!
Какая-то старуха приводит малышек — «жен» Сабнэка.
Этих приводят по личному его указу, дети вдохновляют его, особенно — маленькие девочки, целиком пребывающие в его власти, ему приятно, когда ЭТО происходит на глазах у детей, когда они видят ЭТО. лица у девочек — неподвижно-каменные.
Они смотрят в одну точку. Они изменяются, только когда появляется Великий Жрец.
Великий Жрец? Вот это — Великий Жрец?!
Я начинаю дергаться в истерике, в конвульсиях не то смеха, не то плача. Смешно, гадко, обидно до слез. Кривой кладет мне руку на плечо и сильно сжимает ее, так, чтобы мне было больно, чтобы я пришел в себя.
Великий Жрец…
Здоровенный мужик с копной нечесанных черных волос, гривой спадающих до самого пояса, одетый в драное женское пальто с засаленным меховым воротничком и свисающими из-под подкладки комьями ваты, грязно ругаясь, тащил за волосы жалобно хныкающую голую женщину. Похоже, ту самую, которую мы похитили в Битцевском Парке… Ужасающе-грязная, голая, в синяках, с искаженным лицом — теперь ее трудно было узнать.
А Сабнэк — он действительно был неестественно-огромен, огромен, как орангутанг, как зубр, и так же неловок, пальто на нем угрожающе трещало при каждом движении. Огромная лапища вцепилась в светлые — когда-то светлые, а теперь, из-за грязи, неопределенно-желтые волосы женщины.
Его пришествие встретил рев и гогот, вопли, смех. Я не могу с уверенностью сказать, кого приветствовала толпа: Великого Жреца или пухлотелую голую женщину, которая постанывала, ползя на коленях, обдирая колени в кровь.
…Нет, я не мог узнать в ней ту, розовощекую, в белой шубке, которая так лихо скатилась к нам в овраг — юную мамочку, счастливую женушку — она похудела и постарела за эти несколько дней…
— Помогите! Помогите! Помогите! — безостановочно верещала она, извиваясь в громадных лапищах Сабнэка с черными от грязи, обломанными ногтями.
Оглянувшись, я увидел малышек, «жен» Сабнэка, и на их лицах — те же кровожадные, дикие маски ярости, как и у всех здесь, и они тоже ждут, они смотрят на жертву горящими глазами, щечки розовеют, зубки блестят — всеобщий экстаз!
Сабнэк наваливается на визжащую девушку, начинает методично насиловать ее, женское пальто задирается, я вижу мохнатую голую задницу, ритмично сокращающуюся, и, в такт движениям, он выкрикивает:
— Ты думаешь, ты — человек? Ты — тварь! Тварь! Никто из вас от меня не скроется! Я вас всех… Всех… У меня сила! У меня — право! Вы думали, нету меня уже? Вы думали, я хуже всех? вы думали, я вас не достану?
Потом выкрики сменяются бормотанием, а бормотание жалобными всхлипами, которые даже самые сильные мужчины иной раз издают в момент соития… Наконец, задергавшись, Сабнэк скатывается с женщины. Деловито оправляет пальто и спрашивает каким-то почти что робким голосом:
— Еще кто хочет?
Хотели все.
Мерзкая солоноватая вонь выбрасываемой спермы заглушает даже смрад горящих факелов.
Мне нехорошо… Кривой придерживает меня за плечо.
Сабнэк приближается к нам. Смущенно говорит Кривому:
— Когда я трахаю их баб, мне кажется, я всех их трахаю, тех, которые думаю, что они — сверху… А когда мы до краев ее наполним — отдадим повелителю. В ней — наша сила, наша жертва…
Кажется, в этот момент меня начало безудержно рвать, но никто не обратил на это особого внимания.
— Не хочешь к ним присоединиться? — холодно интересуется Кривой.
Я трясу головой и исторгаю новую порцию желчи.
Хочу домой…
Наконец, поток желающих кончился.
Странно, что она все еще жива… Тихо стенает, свернувшись комочком, обхватив живот руками.
Сабнэк возвращается из темноты, неся в руке тесак: такими пользуются в мясных магазинах.
Ловким натренированным движением он сносит женщине голову. Голова скатывается по покатому краю в яму…
Кажется, я догадываюсь теперь, почему из этой ямы так воняет!
— Перестань блевать, Мелкий! — шипит на меня Кривой.
— Или хотя бы блюй не в мою сторону!
