— Разве не видите вы, — закричал инвалид, — что машины — самые сильные? Они могут летать, как птицы, плавать, как рыбы, и убивать, как человек. Или вы думаете, что машины — ваши слуги, поскольку вы приказываете, что им делать, заправляете в них топливо и смазываете их шестеренки? А вы попробуйте хоть однажды не заправить — вас рассчитают, выгонят с квартиры, и вы пойдете всей семьей побираться! Нет, милые мои, — не машины служат нам, а мы служим машинам. Да кто вы против машин, если даже ваших детей они могут забрать, когда пожелают?
Инвалид снова закашлялся, согнувшись, он кашлял тяжело и долго, сплевывая кровь. В этот момент луч прожектора с полицейского цеппелина осветил через провалившуюся крышу его согнутую фигуру в шинели. Романов сжался, ожидая пулеметной очереди, в которой не сомневался. Тень от стальных балок и стропил, остова крыши, крестом упала на инвалида, как прицел. Князь почувствовал, как сжались рядом с ним все другие, кроме самого ударника. Цеппелин снялся с места, его луч скользнул по толпе и исчез за кирпичной стеной. Инвалид разогнулся, вытер рукавом рот и несколько раз судорожно схватил ртом воздух.
— Что, вы еще не поняли? — истерично закричал он. — Машинами, мы должны стать машинами, и тогда будет счастье. Наши руки и ноги станут сильными, как машины, но счастье, конечно, будет не в этом. Счастье будет в том, что сильными станут наши сердца. Отчего, отчего ты несчастлив?
Он неожиданно ткнул пальцем в кого-то, стоявшего в первом ряду. Романов не видел, в кого, но подумал, что просто в кого-то случайного. Тот, в кого ткнул инвалид, не отвечал, вероятно, от растерянности.
— Ты несчастлив оттого, что твои дети голодны, жена ходит в лохмотьях, а ты, усталый, приходя с завода, не можешь выпить воды, потому что в твоем доме она замерзает? Если твое сердце не будет болеть о них, если тело не будет чувствовать ни усталости, ни жажды — не станешь ли ты счастливым?
«Тогда я умру», — вероятно, ответил рабочий. Романов этих слов не слышал, но инвалид закричал в ответ:
— От дурная башка! Значит, жить для тебя — непрерывно страдать? Вы, — он крикнул толпе, — вы, кто хочет страдать, — не ходите сюда. Кто хочет верить женским слезам — и вы не ходите! Идите, верьте, а потом глядите в замочную скважину, как они любятся с теми, кого вчера ненавидели. Приходите те, кто страдать не хочет. Кто хочет стать сильным! Мои руки уже машинные, но брюхо еще человечье. А скоро и оно станет машинным. Я знаю способ.
Неожиданно голос инвалида умолк. Князь привстал на цыпочки и увидел, что ударник исчез — вероятно, он спрыгнул с ящика и толпа закрыла его от князя.
— Вот так всегда, — наклонившись к Олегу Константиновичу, сказал Игнат, уже в полный голос, — говорит-говорит, а потом раз — и прекращает. Значит, пора уходить. А в следующее воскресенье снова начнет.
— А если кто захочет стать машиной?
— Что, хочешь?
— Не знаю.
— Кто хочет — каждое воскресенье сюда приходит, слушает. Потом к Семену Наумычу подойти надо, поговорить.
Толпа рабочих повалила во двор через пролом в стене и оттуда — на улицу. В какой-то момент Олегу Константиновичу показалось, что он увидел среди множества спин черную корниловскую шинель[23]. Расталкивая людей, он стал протискиваться в ту сторону, где она только что мелькнула. Рабочие злились, некоторые пихали князя, но Романов не обращал внимания.
Да, это был ударник, в окружении здоровых, специально подобранных рабочих, своих телохранителей, стоявший в толпе.
— Эй, Семен, — громко окликнул его князь.
Что он хотел ему сказать? Ему даже и в голову не могло прийти, что ударник посмотрит на него, как на одного из тысяч, и отвернется. Как можно было вот просто так, молча, отвернуться от него, князя крови императорской? Инвалид повернулся, смерил князя снизу вверх взглядом и в последний миг перед тем, как отвернуться и идти дальше, остановил глаза на его лице. Что-то переменилось в его взгляде.
— Чего тебе? — спросил ударник.
— Хотел… — растерялся князь, на ходу соображая, чего он мог бы хотеть. — Хотел поговорить с тобой.
— Ну пошли, — согласился ударник, — пошли, поговорим. Тебя как звать-то?
— Олег, — не нашел смысла врать Романов.
— Олег, да, — задумчиво сказал Петренко, — пойти хотел? Ну пошли.
Три огромных красного кирпича со стальными угловатыми крышками гроба для Голиафов — главные корпуса Путиловского завода — стояли головами своими к Петергофскому шоссе, а ступнями — к порту. Толстые красные трубы в ногах дымились густым черным дымом, он медленно выползал из них, и ветер тут же оттаскивал его в сторону залива, растворяя в темном снежном воздухе. Полуцилиндрические крыши поменьше торчали дальше. Как будто целый город был там. Особенный город: дома без окон, улицы без площадей, кирпичные трубы вместо деревьев и паровозы, исполнявшие роль городских обывателей.
