Генерал схватил со стола и протянул митрополиту бумажку. Митрополит взял ее и, не читая, положил рядом с собой на кресло.
— Как вам это нравится! — продолжал Маниковский. — Министерство финансов не считает возможным изыскать средства на программу довооружения полицейского воздушного флота столицы. Особое совещание программу утвердило, сам великий князь Сергей Михайлович, его начальник, программу ее государю докладывал, а они, видите ли, не считают возможным изыскать средства!
— Так ведь средства немаленькие, Алексей Алексеевич, проворковал митрополит, — 265 миллионов, как-никак. Если мне память не изменяет. Слыханное ли дело?
— Если память ваша столь крепка, ваше высокопреосвященство, — злобно сказал генерал, — то вы должны помнить и то, что закупки дюралюминия для нужд строительства воздушного флота, в том числе — и по этой программе, осуществляются у указанного вами общества, и цена этого дюралюминия, мягко скажем, далеко не самая низкая.
— Да уж помню, ваше превосходительство, — сухо сказал Питирим, — помню прекрасно. Только мне непонятно, зачем вы изволили вытащить меня со света Божьего в это подземелье? Чтобы напомнить об оказанной вами услуге? Так ведь и я в долгу не остался. Все обещания исполняю по мере возможностей. Однако нельзя же требовать от меня большего. Материал-то наш, с которым работаем, — души человеческие. Их не взвесишь, не измеришь и на арифмометре не сосчитаешь. Тут ни сроков, ни конкретных задач нельзя ставить. Потихонечку-полегонечку идем в нужном направлении.
Маниковский повернулся:
— Я все понимаю, ваше высокопреосвященство, но бывают времена, когда необходимо делать больше, чем можешь. Если мы не получим эти 260 миллионов сверх обычных ассигнований в ближайшие 2 года, все Общество Путиловских заводов ждет крах, потому что еще одну отсрочку по французским военным кредитам нам не дадут. А крах Путиловского завода неизбежно повлечет банкротство других предприятий, переданных в ведение Главного артиллерийского управления и Особого совещания. И вы знаете, что за этим последует? В первую очередь — ревизия всей деятельности.
Угроза ревизии, однако, судя по всему, не подействовала на митрополита. Он погладил рукой свою жидкую бороденку.
— И что же вы, любезный Алексей Алексеевич, от меня хотите?
— Мы исчерпали все возможности, — сказал генерал, — Сергей Михайлович ездил к государю, говорил о необходимости выделения средств на программу, но государь не сказал ни да ни нет. А это означает, что, скорее всего, нет. Владыко Питирим, только на вас уповаем. Объясните царю, как велика угроза со стороны социалистов и недобитых большевиков.
Митрополит хитро прищурился.
— На меня только и уповаете, ваше превосходительство? А я слыхал, есть у вас и еще одна надежда… Вавилонскому богу, говорят, вы фимиам курите. А он за это вас науке обучил, как мертвых людей живыми делать и ими повелевать. Грех это великий, Алексей Алексеевич, грех: идолопоклонничество. От Бога истинного отстаете. Хуже нигилиста-атеиста. Тот хоть вообще ни в какого Бога не верует, а вы — дьяволу под маской Бога поклоняетесь!
— Не понимаю, о чем вы, — ответил генерал.
— Ну, раз не понимаете, так я и пойду. — Питирим оперся на свой митрополичий посох и, перенеся на него тяжесть своего грузного тела, поднялся из кресла.
— Относительно вавилонских дел вы плохо информированы, — глядя в пол, сказал генерал, — там все совсем не так.
Митрополит усмехнулся.
— А вы расскажите мне, Алексей Алексеевич, — сказал Питирим, — покайтесь, как идолу бесовскому поклонялись. Покайтесь, голубчик. Авось Бог простит, и не будет ревизии.
Маниковский посмотрел на Питирима и подумал, что если сейчас выстрелит в его жирное тело, дряблые старческие складки которого напрасно скрывала ряса, то никто и не узнает, где митрополит окончил свои дни. И любая печь Путиловского завода переварит его со всеми костями в своем нутре за несколько секунд. Эта мысль была простой и ясной, и исполнять ее нужно было немедленно, пока митрополит находился в бункере в 8 саженях под землей, в самом сердце огромного завода, на который он приехал втайне.
Питирим как будто понял, о чем думает генерал. Он вздрогнул, сделал шаг назад, чуть не упав в кресло, из которого встал, и поднял руку в бессмысленном защитном жесте. Его глаза со страхом впились в Маниковского, и это спасло митрополиту жизнь. Он стал таким беззащитно-неловким, что сама мысль об угрозе с его стороны в этот миг показалась генералу нелепой. Нет, не нелепой, потому что такие тщедушные всегда и подливают яд в кофе, но — не важной. 265 миллионов рублей программы довооружения воздушного флота — вот что было первостепенно сегодня, а жизнь Питирима не будет важна до завтра.
— Что с вами, ваше высокопреосвященство, вам нехорошо? — кинулся к митрополиту генерал.
— Ах, что-то не поздоровилось, — прошептал Питирим, опускаясь в кресло поддерживаемый Маниковским, — что-то, знаете, Алексей Алексеевич, почудилось, и в глазах помутилось. Ах, сейчас пройдет, сейчас.
Он ахал, как старая баба, — жалобно и при этом противно.
