По дороге Олега Константиновича догнал митрополит Питирим. Он всегда старался двигаться чинно и в соответствии со своим высоким саном, но, если было нужно — ходил торопливой семенящей и очень смешной походкой человека, который куда-то спешит, но не умеет быстро ходить.
Вот и теперь он, не надеясь догнать князя, окликнул его и, когда тот остановился, приблизился уже своим спокойным митрополичьим шагом. В руках Питирим держал длинный, в полтора аршина, и тонкий футляр.
— Вам его величество послали со словами признательности и благодарности, — сказал митрополит, протягивая футляр.
Олег Константинович недоуменно взял подарок и открыл футляр. Внутри на красной бархатной подкладке лежала трость с серебряным набалдашником в виде извивающейся кобры.
— Государь велел поднести это мне? — еще больше удивился князь. — А почему же он сам не подарил?
— Ах, вы же знаете государя, — всплеснул тонкими ладошками митрополит, — вероятно, он был так взволнован вашим разговором, что запамятовал. А может быть, смутился — он ведь столь чувствителен.
— Что ж, — довольно небрежно сказал князь Олег, до некоторой степени задетый такой формой поднесения подарка, — передайте государю мою признательность.
— Всенепременно, — сказал митрополит, благословляя князя.
Олегу Константиновичу не очень хотелось ждать остальных чиновников, чтобы ехать с ними обратно в Петроград царским поездом. Он предпочел бы прогуляться до Царскосельского вокзала и вернуться в город на обычном, а сразу с перрона идти к Наде. Но, вспомнив предостережение Бурцева, решил не рисковать и, вздохнув, велел шоферу ехать к царскому павильону, где уже сидел, изучая бумаги, министр внутренних дел Щегловитов. К Наде он пойдет вечером 9 января, когда все закончится.
После Олега Константиновича в царский павильон один за другим стали входить отчитавшиеся перед государем министры — вероятно, разговор с князем так взволновал Николая, что все последующие доклады он постарался кончить как можно скорее. Министры, не решившие насущных вопросов, были явно недовольны и косо посматривали на князя, подозревая в нем причину своих неприятностей.
Павильон, который правильнее было бы назвать вокзалом, был построен в псевдорусском стиле[49], вошедшем в моду при дворе во времена празднования 300-летия дома Романовых. Внутри — там, где в обычном вокзале стояли бы скамейки зала ожидания, — были расставлены мягкие кресла, уютно горел газовый камин, а механическая балерина, пока хватало завода пружины, танцевала на каминной полке замысловатые па. Ее главная прелесть была в том, что в прыжках она отрывалась от подставки, в которой был механизм, — это, как предполагал князь, происходило за счет системы магнитов. Официант из буфета разносил напитки, и князь попросил себе глинтвейна. К глинтвейну в холодную погоду пристрастились все, воевавшие в Германскую войну, и по нему всегда можно было безошибочно отличить офицера-фронтовика. На улице, под снегом и ветром, совершенно ненужные, мерзли у дверей в карауле солдаты Собственного ЕИВ железнодорожного полка[50], сжимая в околевших, хоть и одетых в варежки, руках винтовки Федорова.
Последним в павильоне появился министр двора барон Фредерикс — он буквально вбежал и, отряхнув от снега свои пышные, топорщащиеся в разные стороны усы, устремился прямо к князю Олегу. Опустившись в соседнее с ним кресло, Фредерикс заказал себе кофе, хотя было уже около одиннадцати.
— Ах, позвольте, Олег Константинович, это вам государь изволил пожаловать? — сказал барон, гладя на футляр.
— Да, извольте, — не понимая ажиотажа вокруг трости, сказал князь, протягивая барону футляр.
Тот взял трость в руки, принялся ее расхваливать, восторгаясь изяществом линий изогнувшейся кобры и тем, как удобно трость лежит в руке. Он даже решил опробовать ее и, зачем-то отставив трость на шаг в сторону, оперся на нее, навалившись всем своим весом. Трость, конечно же, треснула, и Фредерикс чудом не упал сам.
— Вот, извольте, сломал, — забормотал он, выхватывая из рук опешившего князя футляр, — простите, Олег Константинович, простите великодушно! Сам сломал, сам починю, ей-богу! Ах ты, грех-то какой! Царский подарок испортил, криворукий. Завтра же, завтра же, Олег Константинович, пришлю вам в исправленном виде!
С этими словами барон, накинув шубу, выскочил из вокзала, провожаемый недоуменными взглядами не только самого князя, но и всех присутствовавших министров.
Доехав до дворца, он тут же доложился обо всем Питириму, который засеменил в кабинет к Николаю, где тот нервно расхаживал из угла в угол.
— Все исполнено, ваше величество, — сказал митрополит, — барон трость забрал.
— Хорошо, — сказал Николай, сам удивляясь тому переходящему в ненависть раздражению, которое было в его голосе, — но если вы, владыко, и впредь будете позволять себе такие вещи без моего приказу…
— Так ведь был приказ, — развел руками митрополит.
— Был. А теперь нет! — отрезал государь.
— Конечно, ваше величество, конечно. Виноват и вины своей с себя не снимаю, — забормотал, пятясь к выходу, Питирим.
