Инвалид схватил кружку и стукнул ей по столу, расплескав вонючее пиво.
— Что цепляешься? Много, много…
Прибежал половой, решивший, что стуком кружки подзывали его.
— Человек, глинтвейну моему гостю, да самого лучшего, — буркнул Петренко.
— Ты не ори, а отвечай, — сказал князь.
— Много, — мрачно сказал Петренко, — почитай, все.
Признаваться в этом было, конечно, унизительно. Но он признавался — так облегчают душу, рассказывая о грехе на исповеди, или когда хотят услышать совет.
— Это для тех, кто не может? — спросил князь. — А почему им просто не уйти обратно?
— Могут уйти, не держу, — глядя в стол, сказал инвалид, — некоторые уходят, особенно сначала. Но они ведь почему приходят? Они приходят, когда обычной жизнью невмоготу уже жить. Так чего к ней возвращаться? Надо, стало быть, машинной. А если чувствуешь, что и машиной не стать, — так куда идти? Вот я им комнатку-то и сделал. Оно, опять же, и для дела лучше, потому куда слабовольным — в машины?
— Но никто машиной так и не стал, потому что все рано или поздно попадают в комнату, — закончил его мысль князь.
— Слабо человеческое племя, и война его не улучшила, — не поднимая глаз, сказал Петренко, — много придется материала переработать, чтобы среди плевел годные семена найти.
— И сколько душ на твоей совести будет?
Инвалид осклабился:
— Ишь, добренький. А как же иначе ты предлагаешь агнцев от козлищ отделить?
— А никак, потому что нету агнцев с чистыми душами. Всякий, кто в мире жил, за что-то в нем зацепиться успел. Кто за жену, кто за детей, у кого никого не было — так хоть за гребень, который на ярмарке выиграл. Держит он у себя в чемодане гребень, смотрит на него и вспоминает: как солнце в тот день на ярмарке светило, как народ веселый болтался, как в балагане медведь на задних лапах ходил. И не оторваться ему от этого гребня никогда. Думаешь, люди, которые к тебе приходят, от несчастной жизни уйти хотят?
— А от чего же?
— Каждый человек в жизни утешения ищет. С того самого момента, как от материнской груди его отнимут. И машинами они хотят стать, потому что думают, что в этом будет их утешение.
— Врешь ты все, — ответил инвалид.
— Я к тебе вот с чем пришел, — сказал князь, — послезавтра, 9 января, царь в Зимнем дворце ждет тебя со всем народом. Собирай людей и скажи им, что царь милость своему народу явить хочет — всех плачущих утешить и голодных накормить. Царь хочет отцом каждому страждущему стать. Собирай всех, кого можешь собрать, и веди на Дворцовую. И вот те, кто пойдет за тобой к царю, понесут ему свои горести и утешение от него примут, — те в машины не годятся. А если кто с тобой пойдет, не испугается, но кому у царя не в чем утешения просить — из тех машины и делай. Если такие будут, конечно.
— Хитро говоришь, — сказал инвалид, — а как же я узнаю, кому есть нужда в утешении, а кому — нет.
— Кто к тебе на следующий день придет, тому утешения не нужно.
— Так, а может, — усмехнулся ударник, — от царя им утешения не нужно, а от кого другого — нужно, и в машины они все равно не годятся?
Князь покачал головой:
— Царь — первейший отец всякому простому русскому человеку. Даже если сам человек разумом от царя отрекся — в сердце у него царь все равно живет. Когда сердце получит утешение от первейшего отца, разум вынужден будет ему подчиниться. А если сердце не дрогнет перед царем — значит, из него хорошая машина получится.
— А в твоем сердце есть царь? — спросил ударник.
— В моем? — переспросил князь. Ему, конечно, следовало соврать, но он не стал. То ли не захотел, то ли побоялся показаться неубедительным. — В моем — нет. В моем уже давно ничего нет. А раньше — был.
Ударник усмехнулся.
— Ну спасибо, князь, что не соврал. Я же знаю, что нет. Ни в твоем, ни в моем в сердце его нет, да и быть не может.
Олег Константинович внимательно посмотрел на ударника.
— Что, удивлен? Ха-ха! Так я ж твою фотографию видел, она у него на столе стояла. Да и он мне про тебя рассказывал. Он тебя сыном своим считал. Как и меня. Выходит, мы с тобой братья. Что, князь, не боишься родства со мной?
Семен встал из-за стола, Олег Константинович поднялся следом.
Стоя на залитом пивом и талым, с сапог, снегом грязном полу привокзального кабака, безродный инвалид и князь императорской крови обняли друг друга. Такое вполне могло бы быть на войне, но пол тогда был бы залит кровью, смешанной с пороховой гарью. А так, чтобы через три года после войны в центре Петрограда, — кто бы мог это представить?
— Как же ты живешь? — спросил инвалид.
— Я помню, как должен жить, — ответил князь, — меня в детстве научил отец.
— Счастливый ты, — вздохнул Семен, — а мне вот никто не говорил, как должно жить. И отца своего не помню. Поэтому живу как разумею… Ладно, ступай. Скажи своему царю: мы придем. Все придем. Разом отделим агнцев от козлищ. Так лучше, чем по одному в комнатку у чайной.
