Я смотрел на него молча, создавая вид человека, которому совершенно всё равно на патетические речевые приёмы. Он сам задал риторический вопрос, и я ему даже не собирался отвечать. Ждал, что он продолжит, как добропорядочный оратор, доказывать свою невиновность и пригодность в лидеры.
— Что я пытаюсь сказать… — продолжил Соломон Алексеевич, чуть смягчив тон и приложив руку к сердцу. — Наш народ всегда был удобным «козлом отпущения». Во времена нелёгкой годины, когда что-то идёт не так, всегда легко указать на нас. «Это они!» — кричат. От хлебных бунтов до обвинений в ростовщичестве. Но разве хоть раз кто-то задумался, почему мы выбираем такие ремесла? Почему нас толкают в эти узкие щели, оставляя все лестницы мира для других? Мы выживаем. Вы слышите меня, Сергей Александрович? Мы. Просто. Выживаем.
Его голос дрогнул, но он быстро взял себя в руки. Конечно, я видел и его страх, и злость, и гнев, и тихую надежу на то, что всё обойдётся, что возникала из-за моего emploi.
— А теперь слухи, да? — он усмехнулся, переходя на более резкий тон. — Лихва? Кровавые заговоры? Кто угодно, только не мы. Вы ведь прекрасно знаете, что слухами легче всего управляет тот, кто хочет разобщить. Разделяй и властвуй. Как говорил ваш любимый Макиавелли, верно? Или это был кто-то из римлян? У вас обычно цитируют наизусть, а вы уж сами адаптируете.
— Довольно! — глухо оборвал его я. Меня резанула его дерзость, и терпеть её не собирался.
— Ваши речи красивы, Соломон Алексеевич. Но я не привык просеивать пыль через сито из благих намерений. Мы говорим не про философию, а про факты. Ну, допустим, слухи ложны. Хорошо! Но вот скажите-ка мне, как тогда объяснить те отчёты, что попадают ко мне на стол? Документы! Личные письма, заверенные печатями. Никаких «слухов» там и близко нет! Люди теряют сбережения, идут к вам, в ваши лавки, а в итоге их семьи оказываются на пороге нищеты. Разве это ли не факт?
Соломон Алексеевич прикусил губу и сдвинул брови. Секунда напряжения висела в воздухе так остро, что скрип кожи перчаток Шувалова, сжавший кулаки с такой силой, что кажется, вот-вот они порвутся, прозвучал как скрежет засова в закрываемой камере.
— Сергей Александрович, — сказал он негромко, почти шёпотом, но в его словах слышна была уверенность умудренного годами человека.
