— Стой. — Князь приложил руку ко лбу, видимо, что-то припоминая. — Преподобный Дамиан — это тот самый иеромонах, что ездил учиться к грекам в Никею? Служит при монастыре Пресвятой Богородицы в Новгороде Низовской земли. Он сейчас в свите архиерея Митрофана. Давеча владыка о нем отзывался. Хвалил за усердие в служении Господу. Он?
— Он самый княже. Его долг пособить христианскому воинству! Вот и прислал своего человека. А уж тот расстарался, благослови его Господи! Да кабы не он… — Жилята осекся. Великий князь смотрел с каким-то хищным интересом. Так, точно оценивал возможности Жиляты и измерял до него расстояние. Совершенно другим, лишенным какого бы то ни было радушия, тоном спросил:
— А как же этот поп прознал о ваших нуждах? Или Мечеслав сам его просил? Но как он узнал, кого нужно просить? Или его кто-нибудь надоумил? — Тут князь недобро улыбнулся. — Или кто сам просил за него?
Жилята безмолвствовал. Теперь он увидел, куда клонит князь.
«Мечеслав с преподобным не знают друг друга. А княже видать проведал об этом. И как теперь быть?» — Снова вспомнился тот самый конь.
«Сделать как он? Прикинуться сомлевшим? Подумают, что я от раны ослабел». — От этой мысли он отмахнулся. — «Позор это для воина! Холопы эдак делают». — Собравшись с духом, он впервые, за весь этот разговор и всю свою жизнь осмелился солгать великому князю.
— Как там они меж собой столковались, я того не ведаю.
— Не ведаешь?! — Воскликнул Юрий Всеволодович, выказывая этим безмерное изумление. — Ты, десница Путислава! Верный человек во всех его делах! Недаром же из всех его ближников, в этом набеге был ты один! Братья во всем тебе доверяют! И ты о них можешь чего-то не знать?!
Жилята молчал заедаемый совестью. Терзаясь собственной неспособностью выгородить своего боярина, и казня себя за то, что так подвел его младшего брата, он более не осмеливался смотреть в глаза великому князю. Бесцельно глядя в дальний угол на сваленные там, видно за ненадобностью, и едва различимые во тьме, какие-то предметы походного скарба, он уже почти с безразличием ожидал прямого вопроса об участие во всем этом деле самого Путислава.
«Князь-то, видать, все уже знает. А коли так, то на кой он меня взялся пытать? А, все одно, запираться нет проку».
— Сколько Мечеслав увел с собой суздальцев? — Неожиданно спросил Юрий Всеволодович и Жилята без запинки назвал ему число, которое последнее время ни как не шло из его головы.
— Пятьдесят шесть.
— А вернулся ты один! — Указав на воина пальцем, обличающее провозгласил великий князь. — А прочие где? Не ведаешь ты! Полсотни христиан, и это только суздальцев. Кто их загубил? Кому ответ держать?! Молчишь?
Жилята, вдруг разглядев в сваленных в углу вещах, седло снятое с Гнедого. Вспомнил бой. Вспомнил поединок. Вспомнил что, как и для чего делал последние дни. Сразу же, будто оттуда, из глубин памяти, стала подниматься злость на всё вокруг.
— Так Мечеслав может статься, уже и ответил. За все их души разом, да перед самим Господом! — Стараясь сдерживаться, произнёс он, но князь, видимо уловив перемену в настроении собеседника, посмотрел на него с удивлением:
— Так это перед Господом! А что перед людьми? Перед родней полста с лишним воинов? Перед наилучшими семьями Суздаля. Перед ними кто ответит? С кого они спросят? Мечеслава тут нет. А есть ты Жилята! Так что тебе ответ и держать! — Великий князь помолчал, отмечая отразившуюся на лице Жиляты муку, и сильно смягчив голос, добавил, почти ласково. — Или может быть твоему боярину?
Жилята молчал, оторопело глядя на великого князя. К нему запоздало, но с тяжкой неотвратимостью пришло понимание.
«Он хочет, что бы я сам, указал на Путислава перед вятшими людьми Суздаля. Он ведь прочил Жирослава нам на воеводство. Но бояре ему отказали, Жирослав де недавно живет в нашем городе. Чужак! Воеводой назвали опять Путислава. Князь же тогда не стал с ними спорить. Воеводу он признал, да видать скрепя сердце. А ныне-то вон как оно обернулось. Ежели не сделаю, так как он желает, князь выставит меня перед нашим боярством». — Жилята вдруг еще сильнее почувствовал усталость. — «Погубить своего боярина, что бы спасти себя?» — Так плохо ему, никогда еще не было. Откуда-то опять навалилась слабость. Точно такая же, как та в лесу, с которой он тогда боролся, с немалым трудом оставаясь в сознании. Теперь же, ощутив ее липкое касание, он тот час же ему поддался, потянувшись навстречу, и скоро почувствовал, как летит куда-то…
Но он не смог нырнуть в омут беспамятства. Мокрый от проступившей испарины, лежал в полузабытьи, в котором все слышал и все понимал, но сделать ничего не хотел и не мог.
