— Крестили Анатолием. Памяти великомученика Анатолия Никомедийского. Того, что узрев страдания святого Георгия Победоносца, прозрел и уверовал во Христа. — Жилята сделал паузу, переводя дух, и думая стоит ли представляться своим мирским именем. Решил, что не стоит. Митрофан тем временем, ожидал с выражением благостного смирения на лице.
— Не убоявшись казни, он открылся в своей вере поганым и был тут же изуверски умерщвлен ими. — Жилята закрыл глаза. Так его меньше мутило, и он, уже понимая, что разговор со священником будет не простым, пытался собраться с силами. Они тотчас же ему и понадобились. Митрофан спросил о том, как Жилята получил свою рану. Тот хотел рассказать ему об этом коротко, но владыка всё время переспрашивал, уточняя, то и это и Жилята в итоге, едва ворочая языком, со всеми подробностями поведал о битве у эрзянской тверди. Митрофан выслушав его, одобрительно кивнул.
— Господь благословил тебя раб божий Анатолий. Я слышал о тебе как о добром христианине. Теперь же и сам вижу сколь ты крепок в вере.
Жилята от таких слов, едва сдержал вздох облегчения, уверившись в том, что всё говорил правильно и разговор на этом закончен.
— А скажи мне, раб божий Анатолий, кто обиходил рану, что доставляет тебе столько страданий?
Жилята удивлённый таким вопросом, хотел было кивнуть на Лавра, маявшегося под опекой второго монаха, но вовремя призадумался.
«Он для чего это спросил? Не знает что Лавруха лекарь? Быть того не может!». — Поразмыслив, Жилята сначала вспомнил понурое лицо Лавра, потом то, как вцепился в него молодой монах и неожиданно сообразил к чему весь этот разговор. Несколько раз вдохнув и выдохнув, он делая вид, что собирается с силами, снова подыскивал нужные слова.
— В лесу врачевал меня воин Мезеня. Где тот Мезеня? В лесу и остался. Ещё с одним воином. Для чего? А чтобы мы могли уйти и в плен к поганым не попали. Второго зовут Кочень. Их имена во Христе мне неведомы. Да ты о том спроси у Лаврухи. Он дядя Мезени. Он же учил его врачевать. Да ты погоди панихиду заказывать! Чую эти двое еще и возвернутся. Воины они добрые. Это сам видел. А в стане мою рану Лавруха обиходил. Как? Хорошо обиходил! — Жилята замолчал ожидая дальнейших вопросов. Митрофан благосклонно улыбаясь спросил.
— Скажи мне сын мой, а давал ли тебе лекарь какое-нибудь снадобье?
— Давал отче. — Кивнул Жилята и добавил. — То снадобье мне боль унимает и в голове от него проясняется.
Владыко снова одобрительно кивая, уточнил.
— Давая тебе снадобье, не читывал ли Лавр при этом наговоры?
Жилята ждал этот вопрос. Услышав его, он посмотрел в глаза Митрофану и в первый раз за весь разговор увидел в них живой и вместе с тем хищный интерес.
— Нет, отче! Лавр не чел наговоры. Он творил молитвы над каждым своим действом, а наговоров не было!
Лицо владыки почти сразу вновь обрело благостное выражение. Оборачиваясь к молодому монаху он переступил с ноги на ногу тяжко пристукнув посохом.
— Этот человек врачевал многих знакомых тебе воинов. Ты давно его знаешь. Скажи сын мой, не доводилось ли тебе, когда-либо, от кого-либо слышать, что он в своем деле творит ворожбу? Чел ли наговоры? Накладывал заклятия? Другое какое бесовское действо? — С этими словами владыка Владимирской церкви требовательно и вместе с тем испытующе воззрился на Жиляту. Тот, глянув в его глаза, вдруг ощутил, что его сердце забилось быстрее.
«Что мне ответить?» — Он не единожды слышал о том, что Лавр в трудных случаях, спасая раненого, средств не гнушается.
«Я вроде бы и сам видал его за ворожбой! Но как же я скажу об этом Митрофану? Что будет с Лавром? Понятно что! Так что же делать? Врать владыке?» — Последняя мысль так взволновала, что Жилята испугался, что стук в его груди будет услышан всеми присутствующими. Глубоко вдыхая и выдыхая, кое-как сумел унять сердце. Думая как быть он, почему то снова вспомнил, как Мезеня сначала помогал ему и Изяславу, а потом безропотно остался в лесу, дабы не быть обузой для всех. После этого Жилята решил не выдавать Лавра и тут же ужаснулся от того, что собирается солгать высшему духовному лицу, выгораживая ведуна.
«Пресвятая владычица моя Богородица, отмолю ли я это? Господь милосерден, но простит ли такое?» — А на ум ему одно за другим приходили имена воинов спасенных стараниями лекаря Лавра.
— Нет, преподобный отче! — Со всей уверенностью, на какую сейчас был способен, произнёс он. — Никогда и ни от кого, я о Лавре такого не слышал. Лечец он от Бога! — Последнее слово усилил, как мог, почти его выкрикнув.
Митрофан какое то время смотрел на него испытующе, потом начал смягчаться, но когда Жилята готов был вздохнуть с облегчением, вдруг спросил.
— Готов в своих словах поклясться?
— Готов! — Промолвил Жилята, беспокоясь о том, что теперь своё сердце он вообще не ощущает. — Бывало, что Лавр давал раненым снадобье. Но исцеляет он больше молитвами…
