Вот и я хотел: ещё! ЕЩЁ! ЕЩЁ внимания! Чтобы смотрели на меня. Чтобы не отрывались. Чтобы в головах у них было пусто. Чтобы там был только я, и ничего больше. Только я в их головах!
А значит, надо вновь и вновь поражать их воображение, вышибать новым зрелищем из их голов любые, возникающие там мысли. Совсем. До звона, до пустоты.
К сожалению, новых идей, как шокировать толпу, временно не было. Какие могут быть идеи, когда ты сам находишься в состоянии, близком к шоку, ещё от прошлой «дозы». У тебя самого в голове пусто до звона! И, единственное, что остаётся делать — это следовать ранее установленному плану. Ну, по крайней мере, до тех пор, пока снова не оседлаешь «Поток», и не начнёшь творить прямо на сцене, по ходу движения, не останавливаясь и не тормозя… Или вытворять. Это уж, как получится.
Вот я и следовал. Тем более, дальше шла песня «Ich Will», и она не подразумевала использования таких же ярких, поражающих воображение эффектов, как ангельские крылья в «Angel». Здесь мне даже гитару надо было отложить, передав свою партию другому человеку. Потому, что я должен был стоять за трибуной и требовать! Требовать, кричать на всю площадь: «Я хочу!». А мне должны отвечать.
Такого эффекта нельзя добиться, если отвлекаться на что-то ещё. Тут внимание должно быть забрано полностью. И сделать это можно только, если ты и сам отдаёшь всё своё внимание, всего себя полностью.
Темнота на сцене быстро стала редеть, открывая взглядам ту самую трибуну, о которой я говорил. И меня за этой трибуной. Стоящего там, успевшего сменить одежду за время краткой передышки между песнями. Точнее, наскоро натянувшего на себя, поверх прежнего непотребства деловой костюм с белой рубашкой, но без галстука. Только грим на лице остался прежний — жутковатый. И «недоирокез» остался на месте.
Совершить подобное действие это в отведённое регламентом выступления время, используя обычный костюм, понятное дело, никак бы не получилось, но так и не был костюм обычным — он был сценический, специальный, такой, который надевается сразу весь, на всё тело, быстро и только с посторонней помощью. Да ещё и застёгивается не спереди, а сзади — на спине и ногах. Ну, ничего, ведь тыл-то свой я не собирался никому показывать. Только фронт, только фэйс, только глаза в глаза сразу со всеми на этой площади.
И, в этот раз, мой голос зазвучал даже раньше музыки.
— Ich will… — сразу заявил я. Пока что тихо, но вполне отчётливо, заставив, начавшиеся было шевеления на площади смолкнуть, а разговоры стихнуть. Снова все глаза посмотрели прямо на меня.
А куда им было ещё смотреть? Ведь вся остальная сцена осталась во мраке. Освещён был из всех только я. И монитор за моей спиной, тоже показывал только меня. Крупным планом. Он показывал всей площади мои горящие наркоманским кайфом, обведённые чёрным гримом глаза. Глаза, которые смотрели… на самом деле, ровно перед собой, в направленную на меня камеру, но казалось, создавалось у зрителей такое впечатление, что прямо в душу. Точно в душу каждого человека на этой площади.
— Ich will! — в который уже раз прозвучало моё требование. С каждым повторением оно звучало всё твёрже и громче. Снова и снова.
Давно уже зазвучала музыка, но это было не важно для восприятия. Для всех существовали только эти мои требования, мой голос и мои слова.
Само по себе, такое сценическое решение было довольно необычным. Я не видел такого и у самих оригинальных Раммов. Решение внешне простое и даже примитивное, грубое: осветить только меня и трибуну, оставив в темноте всё остальное. В реализации оказалось создающим довольно много сложностей. В первую очередь: музыкантам приходилось играть вслепую, ведь на сцене были погашены вообще все источники света!
Помнится, на репетициях пришлось попотеть, привыкая к такому методу исполнения. Не то, чтобы это было невозможным, более того, в теории, это и не так уж сильно отличалось от обычного, ведь музыканты и так играют «автоматически», не глядя на струны, клавиши и расположение тарелок с барабанами на ударной установке. Но, то — в теории. На практике же: в самый первый раз, у нас вовсе ничего не получилось. Из-за такого радикального изменения условий, все исполнители начали теряться, сбиваться и ошибаться.
В первый раз. И во второй раз. И в третий, и в десятый… Зато, потом, втянулись, вошли во вкус, и такой способ исполнения стал даже нравиться, приносить своё какое-то, отдельное, удовольствие.
Теперь вот, непосредственно на концерте, виден и освещён был только я, и та трибуна, за которой я стоял, но музыка не останавливалась и продолжала литься из темноты. И музыка, и голоса бэк-вокалисток.
Эффект… Да не знаю, мне трудно судить, ведь я находился внутри системы, а не во вне её. Но, самое главное: всё внимание, всех зрителей было моё! Я общался со всеми вместе, и с каждым в отдельности. Я говорил с ним, я просил:
— Ich will dass ihr mir vertraut…
Я уговаривал:
— Ich will dass ihr mir glaubt…
Я умолял:
— Ich will eure Blicke spüren…
Я требовал!
— jeden Herzschlag kontrollieren!..
