Я заползал к ним в души, вкрадывался в сердца, брал силой их головы… Я чувствовал, я ощущал, я физически испытывал это. И, плевать, было ли то иллюзией, наваждением или реальным проявлением моего «неучтённого» Дара. Я это делал с ними. Я делал бы то же самое и без всякого Дара. Но с Даром, понятное дело, было проще и… чувствительнее.
Мне хотелось говорить со зрителями. Мне хотелось слышать их ответы, их голоса…
И я стал просить об этом.
— Könnt ihr mich hören?
Я прямо спросил, и… площадь ответила! Мои зрители мне ответили! Они не могли не ответить.
— … Wir hören dich! — чёткий, стройный, слаженный хор тысяч голосов сотряс площадь сильней, чем трясли её до того все наши профессиональные концертные колонки, взятые вместе. Невероятное впечатление!
Хочу ещё! И я спросил снова.
— Könnt ihr mich sehen?
И мне снова ответили, даже громче и слаженней, чем в первый раз, хоть, казалось бы, куда уже дальше-то?
— … Wir sehen dich!
И снова спросил.
— Könnt ihr mich fühlen?
И снова ответили.
— Wir fühlen dich!..
И я продолжил дальше беседовать с моим зрителем. Продолжил требовать от него ответов. Продолжил пытать их, править ими, вести их, дарить им всем сразу и каждому в отдельности, свой восторг, радость и удовольствие.
Не знаю даже, у Императоров вообще есть такая, как у меня власть? Прикажи я сейчас этой площади пойти и умереть за меня, они бы пошли. Прикажи я им убить за меня — убили бы. Покажи я им врага — побежали бы рвать его зубами, не считаясь с потерями и жизнями, ни с его, ни со своими. Стоптали бы любые границы, пробили и разрушили любые преграды. Они были едины! И счастливы. Счастливы слушать меня и радовать меня. Счастливы делать то, о чём я их прошу, о чем бы не попросил. Только и того-то, что просил я лишь о мелочах. Я просил только: «Я хочу, чтобы вы, ребята, доверяли мне, Я хочу, чтобы вы мне поверили, Я хочу чувствовать на себе ваши взгляды, контролировать каждое биение сердца. Я хочу слышать ваши голоса. Я хочу нарушить тишину. Я хочу, чтобы вы хорошо меня видели. Я хочу, чтобы вы, ребята, поняли меня…».
Сущие мелочи! Ни слова о врагах или целях. Мне не нужны были никакие цели, у меня не было врагов.
Я смотрел в камеру, но видел каждого, кто смотрел на меня. Всех вместе, и каждого отдельно. Я видел и Катерину, почему-то пытавшуюся мне сопротивляться, но безуспешно — куда ей против той толпы и стихии, которой сейчас был я? Заранее обречённое на провал сопротивление. Нельзя было быть сейчас на этой площади, и не быть мной.
Я видел Кайзера, оравшего вместе со всей остальной толпой. Я видел своих сокурсников, ничем не отличавшихся от Кайзера. Я видел рядом Ректора и Сатурмина, вскочивших со своих ОВП-мест и кричавших громче своих соседей. Я видел Семёнову, не оравшую, но смотревшую на меня, как на Бога. Я видел Маверика. Я видел…
И не хватало только одного, одной последней искры, чтобы окончательно взорвать эту бочку с порохом. Нужен был лишь знак, лишь жест, который объединил бы толпу. Простой, лёгкий, но мощный и заразительный, вирусный…
«Зига» напрашивалась просто сама собой. Она буквально рвалась с цепи. Но… некоторый внутренний запрет, вбитый с детства, задолбленный на подкорку, возможно, в условиях этого мира, глупый и бессмысленный…
Я-таки выкинул руку. Но выкинул её со сжатым кулаком, а не с раскрытой ладонью. Перед тем, трижды ударив этим кулаком в район своего сердца.
И все, вся площадь, и те, кто был со мной на сцене, и те, кто за сценой — весь обслуживающий персонал в одном едином порыве остановились, трижды ударили в грудь и выбросили кулак вперёд-вверх…
Такое не могло пройти просто так. Такая концентрация силы, разом выброшенная в пространство, не могла остаться без проявлений. И я позволил ей проявиться. Я позволил ей взорваться многометровыми струями огня, разом осветившими всю эту площадь. Много… сотметровами струями огня.
Не знаю точно, на какую высоту они поднялись, но лёгкие облака, начавшие было затягивать ночное небо над городом, прыснули в стороны, как стайки перепуганных броском камня в воду мальков.
Мгновение тишины закончилось. И музыканты принялись догонять песню, а я начал опускать руку и медленно снижать накал, продолжая петь.
Отзвучало последнее: «Я хочу», и свет над сценой снова погас. Вот только, против прежней безмолвной паузы, в этот раз, темнота разрывалась несмолкающими аплодисментами до самого начала новой песни.
