Я быстро вытаскиваю два флакона из пояса, протягиваю один Ксюне, второй — себе.
— На! Пей!
Мы залпом выпиваем зелье. Секунда — и внутри всё приходит в норму. Организмы стабилизируются. Дрожь в руках проходит, мир снова обретает чёткость.
Я встряхиваю плечами, выдыхая.
— Ладна, поехали в «Вафельный Замок», — уже представляю, как накинусь на банановый хлеб.
В детском кафе мы устраиваемся за столиком, заказываем, конечно же, банановый хлеб и молочные коктейли. После интенсивной трени нам требуется много калорий.
Тут звенит колокольчик на двери, как к нашему столику подходит Денис Миронов.
За ним следует охранник в усиливающем экзоскелете — сзади тянется искусственный позвоночник-стержень, от которого по спине и конечностям расходятся тонкие металлические направляющие. Особенно выделяются руки: они закованы в массивные футляры из тёмного металла, покрывающие их до самых локтей. Выглядит внушительно — по крайней мере, для тех, кто не понимает, что это всего лишь показуха.
Денис не спрашивает разрешения, просто плюхается на стул напротив нас с Ксюней и с ухмылкой заявляет:
— Смотлите, какой у меня клутой телохланитель с железками. Не то что у вас.
Я лениво отрываю взгляд от тарелки.
Не впечатлён. Наш Семён круче. Он Коловрат. А этот железный мужик — просто Гридень, дешёвый понт для богатенького сынка. Мироновы, конечно, богаты, но явно не стали тратиться на телохранителя высокого уровня для Дениса. Запихнули в экзоскелет кого-то средненького, лишь бы его шебушная мамка могла спать спокойно.
Я опираюсь локтем на стол и лениво спрашиваю:
— Мама твая настояла, да?
Денис моргает.
— Что?
Пожимаю плечами.
— Ну, после того инцадента в садике. Твоя мама навелняка теперь тлебует усиленной охланы, а лод не выделил тебе клутого бойца, вот и отмазался железякой.
Щёки Дениса краснеют.
— Чево⁈ Неплавда!!!
Я невозмутимо продолжаю есть. Ксюня, с улыбкой откинувшись на спинку стула, добавляет:
— Денис, не волнуйся. Наш Семён нас всех защитит, если что.
— Ничего я не валнуюсь! — тут же вспыхивает он. — Мой киболг клуче вашего Семёна!
Я ухмыляюсь.
— Денис, ты козявки-то подотли.
Он хлопает глазами, открывая и закрывая рот, как рыба, выброшенная на берег.
Ксюня, мило прищурившись, достаёт платочек и протягивает его Миронову:
— Ничево стлашного, Денис. На, вытли.
Но в этот момент её руку хватает охранник. Железной рукой.
— Запрещено касаться Дениса Миронова, — произносит он механическим голосом.
Пауза. А затем я резко хватаю его железную лапень.
— Не тлогай мою суженую, улод, — негромко, но отчётливо бросаю.
И запускаю Паутинку.
Железная перчатка охранника трещит, внутри слышится слабый хлопок — проводка горит, пластик плавится.
Охранник хлопает глазами, его рука сама разжимается, потеряв всякую подвижность. Он дёргает запястьем, но внутри уже всё сгорело. Только остов остался.
Ксюня спокойно как ни в чем не бывало снова протягивает платочек Денису.
— Вот, делжи.
Тот в шоке берёт его, не сводя с меня ошарашенного взгляда. А за нашими спинами уже вскочил Семен, огораживая нас от «киборга»
— Все в полядке, Семен, — поднимаю руку, и дружинник остается напряженно стоять, не сводя глаз со сломанного охранника.
А я просто сижу и думаю, что всё сделал правильно. Поломку можно списать на стандартный навык Алхимии. И это хорошо. Потому что на Разрушителя никто не подумает.
Я перевожу взгляд на Дениса.
— Похоже, твой человек повел себя неколлектно, — говорю спокойно. — Либо извинись за нево, либо Семен вас вышвылнет вон.
Денис сглатывает. Глаза у него дёргаются. Он явно не хочет этого делать, но испугался до усрачки.
— П-плостите… — бормочет он, явно напуганный.
Я довольно прихлёбываю коктейль.
Чёрный фургон без опознавательных знаков выехал с территории московского аэропорта, минуя шлагбаум с дежурными полицейскими. Те даже не взглянули внутрь — заказное такси, всё оформлено по бумагам. Но снаружи у машины не было ни логотипа сервиса, ни наклеек.
В салоне же на задних сидения — трое. Двое мужчин и девочка. Все трое были коренными ацтеками.
Девочке было почти пять, но выглядела она младше: худенькая, с сухими локтями, коротко подстриженными тёмными волосами и огромными, тревожно-зелёными глазами. Глаза светились нечеловеческой ясностью, почти фосфорицировали в полумраке салона. На её шее плотно обвивался металлический ошейник, в центре которого вживлён кроваво-красный камень — пульсирующий, словно живой.
Звали девочку Акталь.
Один из мужчин — Койтоль — сидел слева. Его мускулистую шею опоясывали татуировки: древние глифы и силуэты стилизованных богов войны. Один глаз налит кровью, другой — пульсирует судорожной дрожью. Ярость из него сочилась — не кипела, а сочилась, вязкая, тяжёлая, густая. Как мазут.
— Этот мелкий паршивец! — глухо выдохнул он, не отрывая взгляда от соплеменника. — Русский молокосос. Нам доложили: ритуал солнца в Стормхельме сорвался из-за него. Русский княжич каким-то образом, знал место проведения ритуала. Если бы не он, хирдманы Исаэт не нашли бы наших на небоскрёбе! Карапуз помешал восхождению!
