- Ты смотри! Не понял куда, а видать послала. Строптивая! Ох, и ответишь за это сегодня же. Этим самым ртом меня радовать будешь, - главарь похабно улыбнулся, погладив промежность.
Тамирис невольно вздрогнула от омерзения. И тотчас же крепче сжали ее сильные руки.
- Ничего не бойся, птичка. Полежи пока, а еще лучше глаза закрой. Не надо тебе видеть то, что сейчас будет.
- Леслав, - фиалковые глаза испуганно распахнулись. И увидел в них то, что не говорит валорка словами. Беспокоится она за него! А раз беспокоится, значит небезразличен он! Глупая радость расцвела в груди огненным цветом.
Но девушка, несмотря на удушающую слабость, разозлилась. Как этот босяк смеет так говорить с
- Ты, облезлый, с чего решил, что помогать тебе буду? А не придушу при первой же возможности?
Рассмеялся главарь, зло сверкнув глазами.
- Побереги силы, красотка. Понадобятся. А мне ты ничегошеньки не сделаешь. От дурман-травы все шелковыми становятся. Из злой кошки течной сукой станешь. А мы еще и полюбовника твоего заберем. Если попытаешься чего удумать – я его на ленты резать буду. Самолично. А пока – плетей двадцать сейчас получит, за язык твой не сдержанный.
Щелкнул хлыст у сапога бандита, предсказывая, что сейчас будет.
Два взгляда – синий и фиалковый, вновь встретились. И на сей раз в обоих плескалась ярость. И не известно, чьей было больше.
- Ты эта... Мужик, одёжу сымай, мы ее чичас поделим. Да не попорть! Твоей бабе ее потом стирать и штопать, - шакал главаря подал голос, гаденько ухмыляясь ртом, в котором многонько зубов не доставало. Не раз видать за длинный язык наказывали. А все не наука.
- Хлыст, а ты нам девку дашь спробовать? Давно бабы не было, нутро горит, – прогудел громила с близко посаженными глазками и тяжелыми надбровными дугами. Видать за силу в их отряде отвечает. Невысокий, но широченный, от сутулости ажно шеи не видно. Закинул тяжеленный кистень[2] на плечо и облизнулся, глядя на девушку.
Банда мгновенно оживилась.
- Ты, Первуша, губенку-то закатай! Куда тебе такая краля?
- Хотя я бы на себе ее покатал!
- После него не бабы, а старое мочало. Если выживают.
- Ты ж порвешь, как в прошлый раз было.
- Так охота же… - скорбно поджал губы здоровяк, - может она хоть руками...?
Отряд нестройно заржал, кто-то даже закривлялся, изображая женские стоны.
- Ну-ка, цыц! Моя это девка. Сам ее валять буду. И для дела она пригодится, - блеснули колючие глазки из-под светлых бровей.
Велеслав, устроив девушку поудобнее, встал на ноги. Перевел глаза на лесной сброд, чувствуя, как холодная ярость наполняет душу. Они посмели открыть поганые рты на НЕЕ!
- Не рановато ли чужую женщину делите?
- Так и не твоя она! Эвон, у нее обручья брачного нет. Нешто плохо просила? Неумелая? – визгливый шакал начал бесить более главаря.
- Так бы она хоть богов могла молить о заступничестве. И в селениях ее б не тронули, ежели мужнина жена. Здесь на Болотах только богов и боятся. Эх ты, полюбовничек… - это уже главарь решил к совести воззвать. Снисходительно улыбнулся, а в глазах ни грамма жалости. Перевидал он таких парочек… А ведь бывало и такое, что мужик сам свою бабу отдавал в надежде, что его не тронут. Таким главарь всегда самолично кишки выпускал. Чтоб подыхал и глядел, как ее всей бандой насильничают.
- Не твоего ума дело, душегуб.
- И не твоего уже, мил-человек. Мое обручье носить будет, понял? Меня ласкать и охаживать. Пока ты в землице гнить будешь, - осклабился, послав голодный взгляд на Тамирис.
Чуть-чуть подобрался Велеслав, ни единым мускулом на лице не выдавая гнева. Только глаза потемнели до грозового-синего. От этой темной синевы бояре миргородские заикаться начинали, да только не знали бандиты лесные – кто перед ними.
Шакал главаря чуйкой не обладал, а выслужиться хотелось. Потому, осмелев, подскочил к внешне спокойному Велеславу. Заговорил громко и визгливо, с присвистом беззубым.
- Ты эта… Чего замер-то? Меч отдай и сымай одежу! Да не изгваздай, смотри, со страху.
Дернул за рукав, угрожающе поигрывая кинжалом, и полег первым, получив княжьим мечом наотмашь. Воспользовавшись замешательством, Велеслав рванул к бандитам и быстрыми ударами уложил еще двоих. Не чета душегубы княжьим дружинникам. А уж самому князю и подавно. Пел меч его, упиваясь поганой разбойничьей кровью.
Не стал Велеслав разговоры вести. О чем? Просить о милосердии? Так по глазам видно, что не знают о таком бандиты лесные. Угрожать? Напрягутся и готовы к отпору будут.
Вновь раздались крики по поляне. Ничуть не хуже тех, что мертвяки издавали. Да только в этих криках изумление поначалу было – как это один и не побоялся супротив целой банды выйти? Не было сроду такого, или убегали путники, или в ноги бухались. Не сразу поняли, насколько грозный противник им достался. И безжалостный. А когда поняли ошибку, поздно было – подыхали, заливая бурым жухлую траву.
