чтобы мой сын был счастлив. И если ты можешь сделать его счастливым, то все в порядке.
Я заметила, что мое счастье не считается. И я знаю, что если миссис Латтимер хотя бы
догадывалась о моих намерениях, она бы не колебалась ни секунды, чтобы уничтожить меня. Я
думаю, она очень безжалостная.
Сьюзан возвращается с коробкой с бисером, которую показывает миссис Латтимер. Они
немного спорят, что именно сделать с моими волосами.
— Поднять их вверх? — спрашивает Сьюзен, глядя на мою гриву.
— Нет, ей будет тяжело, — говорит миссис Латтимер. — Может, сделать укладку?
Я смотрю на нее в зеркало и думаю, что она немного смягчилась. Она смотрит на меня в
ответ и улыбается уголками губ.
— Держись, Айви, — говорит она. — Мы далеки от завершения.
Глава 18
С середины лета начинается долгий, медленный спуск в осень, моя жизнь приобрела новый
ритм. Я просыпаюсь рано и завтракаю с Бишопом перед работой. Вечером мы занимаемся
рутинными делами, вместе ужинаем, а потом Бишоп начинает чинить что-нибудь по дому. В
выходные дни, я люблю читать или просто наблюдаю за Бишопом.
Нам стало легче общаться друг с другом, чем в начале. Мы говорим о безопасных вещах —
моей работе, предстоящей зиме, о планах на празднование Дня рождения его отца. Мы не трогаем
друг друга. Но отсутствие контакта не дарит мне облегчения, на которое я надеялась.
Я знаю, что дни уходят. Мой отец дал мне время, как и обещал. Но он не может позволить
себе ждать вечно. Три месяца пройдут очень быстро. Всякий раз, когда я представляю Келли в
моей голове, я вижу ее, стоящую со скрещенными руками. «Поторопись, Айви.» словно говорит
она.
Когда я прохожу домой после работы, я чувствую вкусный запах, хочу есть, но не вижу
Бишопа, поэтому зову его.
— Я здесь, — отзывается он с веранды.
Я выхожу к нему и вижу сидящим на диване. Стол накрыт скатертью, а на нем ассортимент
их мясных блюд и сыров, свежих фруктов, нарезанных овощей и кусочками хлеба. А в середине
стоит подсвечник со свечами.
— Что это? — спрашиваю я.
— Решил устроить пикник, — говорит Бишоп. — Полу-крытый пикник, — уточняет он и
смеется.
Я улыбаюсь, снимаю туфли и сажусь напротив него на кресло. — Но сначала нужно
приготовить еду, — говорит он с ухмылкой.
Мы со смехом готовим маленькие сэндвичи с мясом и сыром. Бишоп толкает мне коробку
клубники, а я, хотя сначала отказываюсь, с радостью съедаю всю. Когда мы заканчиваем готовить
сэндвичи, я понимаю, что уже сыта.
— Ой, я объелась, — говорю я, откидываясь на спинку дивана.
— В этом и смысл пикников, — смеется Бишоп.
— Зачем свечи? — спрашиваю я с интересом
— Я подумал, что мы могли бы зажечь их и притвориться, что мы в летнем лагере.
Я не понимаю, шутит он или нет.
— Я никогда не была в летнем лагере.
— Никогда?
Я качаю головой. Мой отец не любил, когда мы с Келли далеко от него. Он боялся, что мы
выйдем из-под его контроля.
— Ну, теперь мы должны зажечь их, — говорит Бишоп. Он опускается на колени рядом со
столом и зажигает свечи: три широкие и маленькие и две высокие и тонкие. Когда они загораются,
он снова садиться напротив меня.
— Что вы обычно делали в лагерях? — я почему-то волнуюсь.
— Глупости, в основном. Ты знаешь… — он внезапно осекается. — А нет, ты не знаешь.
Я закатываю глаза.
— Ночью мы сидели у костра и рассказывали страшные истории. Иногда мы пытались
играть в бутылочку, но вожатым это не нравилось. Они пытались защитить нас от добрачной
связи, — теперь он закатил глаза.
Я не смотрю на него, когда задаю свой вопрос.
— Тебе нравился кто-то в лагере?
— Нет, — говорит Бишоп. — Я играл в бутылочку. Но там никогда не было конкретной
девушки, я просто надеялся на поцелуи, — он хмыкнул. Мы смотрим друг на друга и я знаю, я
должна задать еще один вопрос или сказать что-нибудь, чтобы нарушить молчание, но мое сердце
колотится в моем горле. — Но моя любимая игра «правда или действие», — говорит Бишоп, в
конце концов.
— Что это за игра? — спрашиваю я. Я делаю глоток из своего бокала.
— Ты никогда не играла в правду или действие? — Бишоп удивленно поднимает брови.
— Я никогда не играла в подобные игры, — я пожимаю плечами.
— Это легко, — говорит Бишоп. — Когда подходит твоя очередь, я спрашиваю тебя
«правда или действие?» и ты должна выбрать. Если ты выбираешь правду, то я задаю тебе вопрос,
на который ты должна ответить только честно. Если ты выбираешь действие, то ты должна
сделать то, что я скажу, иначе ты проиграешь, — он ухмыляется. — Хочешь поиграть?
Ой, это плохая идея, но из моего рта вылетает «да».
— Ладно, поехали, — Бишоп смотрит в потолок, словно рассматривает варианты. —
Правда.
Правда. Я могу что-нибудь спросить у него и, в теории, он должен сказать мне правду. Есть
миллион вещей, которые я хочу знать о нем. Мое желание узнать его побеждает все, даже здравый
смысл.
— Сколько девушек ты целовал, когда играл в бутылочку? — спрашиваю я и смеюсь, будто
это шутка. Но это не шутка.
