С установлением в 1186 г. сёгуната или военного вице-королевства, осуществленного Ёритомо из семьи Минамото в Камакура, начался новый период в жизни Японии, и его главные особенности сохранились до реставрации Мэйдзи уже в наши дни.
Эпоха Камакура важна как связующее звено между периодами Фудзивара, с одной стороны, и Асикага и Токугава – с другой. Она характеризуется развитием в полной мере феодального права и индивидуального сознания. И интересна, как и все переходные периоды, тем, что в ней содержатся решения разработок, чья полная само-демонстрация должна была дожидаться более позднего времени. В данном случае мы находим идею борьбы индивидуальности за то, чтобы выразить себя среди гниющих руин аристократического правления, чтобы учредить эпоху поклонения героям вместе с героической романтикой, близких по духу европейскому индивидуализму времен рыцарства. Только поклонение женщине ограничено восточными представлениями о приличиях, а религиозность – в соответствии с понятиями свободы и естественности, свойственными школе Дзёдо, – лишена сурового аскетизма, с помощью которого папство держало сознание Запада в железных оковах. Разделение страны на феодальные владения, проведенное знатной и влиятельной семьей Минамото в Камакура, привело к тому, что в каждой провинции из числа местных богачей и воинов нашлась некая центральная фигура, которая стала для всех олицетворением высшей мужественности. Приток людей, которые жили за перевалом Хаконэ, так называемых «Восточных варваров» с их безыскусной храбростью и бесхитростными идеями, разрушил женственную сложность, оставленную в наследство излишне утонченным формализмом Фудзивара. Каждый местный воитель стремился доказать себя не только в воинской доблести, но и в силе самообладания, в воспитанности и милосердии, которые относились к качествам более высокого уровня по сравнению с силой мускулов, и являлись признаками истинной смелости.
«Познать печаль вещей» – девиз той эпохи, которая привела к рождению великого идеала самурая, чьим
Вполне возможно, что это пламя монашества оказало огромное влияние на то, чтобы лишить японское самурайство его романтического элемента. Идеализация женщин может рассматриваться в качестве нотки инстинктивности, прозвучавшей в жизни Японии раннего периода. Разве мы не принадлежали к расе Богини Солнца? И только с окончанием эпохи Фудзивара с ее исследованием мира религиозных эмоций преданность мужчины женщине принимает среди нас истинно восточный облик – более сильного поклонения из-за того, что святыня является тайной, а также более сильного вдохновения из-за того, что источник его скрыт. Осторожность во всем, что касается религии, накладывает печать на уста поэтов периода Камакура, но не надо думать в связи с этим, что японскую женщину не обожали. Ведь на Востоке изоляция женских половин дома – это завуалированная святость. Вполне возможно, что во время Крестовых походов секрет силы тайны стал известен трубадурам. Следует учитывать, что среди них основной, обязательной для исполнения традицией была анонимность, которая включала в себя и неразглашение имени «дамы сердца». В любом случае Данте как певец любви, абсолютно восточный поэт, воспевающий Беатриче – восточную женщину.[73]
