Они проболтали обо всём подряд, не особо касаясь дел, до самого отъезда, и потом в пути изредка возобновляли свой невинный разговор. Сосредоточенный на своём притворстве и умиротворённый спокойствием сестры, Арман не заметил истинных причин её нового настроения и никак не мог взять в толк, почему Милош назвал его дундуком уже три раза, а у Лауры периодически мелькает взгляд удивления и ужаса.
Не стоит винить Армана в невнимательности: безнадёжно упустивший начало любовной интриги, происходящей у него на глазах, он уже не был в силах её нагнать. К тому же, ему пришлось бы обратить особое внимание на двух людей, с которыми это сложно было сделать — Берингар практически не выдавал себя, а не лезть в душу Адель Арман привык давно, зная, что ничего хорошего там не увидит. Теперь, пожалуй, мог бы, но он боялся задавать вопросы — Адель выглядит радостной, и это хорошо, а что там за причины, лучше и не знать. Он помнил её прежней и видел новой, но пока не стремился понять, боясь потревожить хрупкий штиль.
Люди менялись, и Арман хорошо это знал. Изменить своё мнение о ком-либо подчас было труднее, чем измениться самому, и это он знал не хуже. Другими словами, если бы Арману прямо сказали, что его сестрица больше не мужененавистица, а вовсе даже наоборот, он бы не поверил. Его настолько радовало, что Адель не чурается общества Берингара и что её можно оставлять не только с Милошем, что он абсолютно не замечал, как она этого общества ищет.
Таким образом, Арман подсознательно находил происходящему объяснения, совершенно не соответствующие действительности, и его никто не переубеждал.
Единственный раз, когда правда едва не задела его по носу, случился в последний день пути.
— Я пойду первым, вы подождёте в общем зале, — инструктировал Берингар. — Скоро всё закончится, так что, пожалуйста, постарайтесь без инцидентов.
— Хорошо, — покорно кивнула Лаура. Чем ближе был конец путешествия, тем больше она отдалялась от них, мечтая о доме и охотно беседуя с одним Арманом.
— Ничего не обещаю, — сказал Милош, поигрывая пистолетом.
— Если что, я его ударю, — предложила Адель. Милош сделал вид, что испугался.
Арман подтвердил, что нужно вести себя сдержанно, а господин писарь промолчал. Как и прежде, Арман много думал о неозвученном обвинении Юргена Клозе и присматривался к Берингару, надеясь хотя бы понять его мнение по этому поводу. Ничего предосудительного по теме он не обнаружил, зато задержал взгляд на болезненного вида алом пятне, которое украшало следопытскую шею.
— Это же ожог, — безошибочно определил Арман. Адель резко подняла голову. Вспомнила о том ожоге, подумал Арман и невольно потёр давно зажившую руку.
— Ожог, — согласился Берингар.
— Когда ты так?
— Вчера вечером.
— О, — сказал Арман. — Мне жаль.
Берингар подождал, не задаст ли он правильный вопрос, и не дождался. Адель опустила голову, с преувеличенным интересом разглядывая свои ладони. Наверняка жалеет о том, что раньше ранила людей, с грустью подумал Арман.
— Ну надо же, — заметил он чуть позже, когда они приближались к замку и Бер менял потрёпанный плащ на приличный сюртук. На открытой шее виднелось ещё несколько маленьких ожогов в форме полумесяца. — Как тебя так угораздило?
Берингар помолчал, расправляя рукава, и медленно ответил:
— Я был неосторожен.
— Нельзя же так, — не сдержался Арман, которому ожоги по личным причинам сильно не нравились. В эту минуту на него с надеждой и страхом смотрела вся компания, исключая господина писаря, но всё, что он добавил, было: — Лучше наложить мазь.
— Лучше наложить мазь, — согласился Берингар. Он подождал снова, и снова ничего не произошло. Адель прикрыла рот кулаком и уставилась в окно, Лаура спрятала лицо в ладонях. Теперь они обе вспоминают историю с ожогом и целебной мазью, вздохнул Арман. И кто его за язык тянул? Только зря расстроил девушек.
Один Милош не стал церемониться и громко рассмеялся. Милош отлично знал, какие следы оставляют страстные поцелуи ведьмы.
***
Группу молодых магов ждали в замке со дня на день.
На правах отца, а также почётного члена посольского комитета, пан Росицкий прибыл заранее. Сердце его переполняло радостное волнение — скоро завершится работа над великой книгой, и, что ещё важнее, совсем скоро он увидит сына! В прошлый раз Милош показался ему совсем чужим, но только в первые пять минут — потом вся Прага имела честь убедиться, что вернулось ровно то же, что уехало. Каково будет теперь?
Конечно, пан Росицкий переживал меньше Корнеля. Старший сын окончательно запутался в себе: одной своей частью он скучал по Милошу, другая часть понимала, что возгордившаяся мелочь перетянет всё внимание семьи на себя, третья часть помнила, что Милош в Праге — это круглосуточная головная боль, четвёртая голосила, что не всё ж одному Корнелю возиться с девочками… В общем, со страданиями несчастного Корнеля не могло сравниться ничто, тем более что он разрывался на несколько неравнозначных частей, и все эти части, как мы видим, требовали неусыпного внимания.
