Мельхиор не сразу простил хозяина, о нет. Конечно, Арман нравился ему больше, чем Адель – он не бился током и не оставлял подпалины на шерсти, гулял, кормил и играл. Тем не менее, Арман исчез вместе с сестрой, и довольно долго Мельхиор влачил тяжкое существование у чужих людей. Те пса побаивались, но из уважения к Арману Марсо – милейший же человек! – терпели. Это было не то, Мельхиор изголодался по искренней любви, но позволить себе сразу же броситься в объятья, отозваться на «хорошего мальчика» и сделать вид, будто ничего не произошло, – ни за что! У Мельхиора тоже была своя гордость, и поступиться ею он не мог.
Поэтому лохматое исчадие ада облизало Армана с ног до головы не в первый миг их встречи, а только во второй.
Несмотря на все приключения прошлых месяцев и, казалось бы, заново обретённое место в мире магов, Арман был одинок, как прежде. И даже больше. Сестра теперь жила в фамильном особняке Клозе, и, пускай они оба владели нужным ключом, всё было совсем не так. Отчасти поэтому его тянуло на людскую службу – компания, знакомства, приятели и неприятели… Но расследование, которое они с Бером вели, и другие мелкие поручения совета старейшин не оставляли Арману времени на простую работу в Лионе. Другие маги не ощущали того же, ведь у большинства из них, не считая старых отшельников, была семья. У некоторых, как у мадам дю Белле, семью заменяли слуги, у некоторых, как у соратников Берингара, однополчане. Вот Арман остался один… почти.
Из-за стены послышался надрывный лай. Мельхиор прыгал около входной двери и едва не подвывал от восторга.
– Иду! – крикнул Арман. Стук он разобрать успел, но дальнейшие звуки потонули в воплях Мельхиора. – Однажды ты вышибешь дверь, – укорил он пса и попытался отпихнуть, но Мельхиор не уступал. Страшная, как смертный грех, чёрная собака неведомой породы была чудовищно падка на ласку и прекрасно знала, что именно дверь отделяет её от желаемого. Арман тяжело вздохнул и приоткрыл дверь. – Он сейчас сойдёт с ума. Постарайся устоять на ногах…
– Ничего не обещаю, – звонко ответили с порога. Лотта никогда не боялась животных, а тех, что её любили, и подавно. – Давай, Арман, выпускай зверя!
Арман выпустил. Косматое облако выскочило наружу и набросилось на гостью, что не составляло особого труда – стоя на задних лапах, Мельхиор вполне мог положить передние на плечи Лотты. Удивительно, но сегодня никто из них не упал.
– Если бы я не знала, что ты о нём заботишься, нипочём бы не поверила, – упрекнула девушка, усердно наглаживая мускулистую собачью шею. На улице шёл дождь, поэтому плащ Лотты был усеян бусинами капель, а торчавшие из-под капюшона каштановые волосы растрепались и завились неряшливыми кольцами.
– Никогда не верь чужой собаке, – наставительно сказал Арман. – Я кормлю его трижды в день, но если бы он говорил, тебе бы сказал, что ни одного. Внутрь зайдёшь или я вас так оставлю?
– Погода замечательная, – не моргнув глазом, заметила гостья. В этот момент ливень усилился, будто им управляла далёкая Адель, а вдалеке послышались короткие, но увесистые раскаты грома. – Мне и здесь хорошо… Ай, Мельхиор!
Разумеется, кошмарное создание о четырёх ногах и одном хвосте до смерти боялось грома. Зычный лай сменился писклявым скулежом, и вот Мельхиор уже тащил Лотту в дом, ухватив за полу плаща.
– Мы забрызгаем тебе пол, – сообщила Лотта скорее довольно, чем виновато. Она сняла насквозь промокший плащ, а Мельхиор энергично затряс боками, оросив всё, до чего смог дотянуться в доме.
– Вы так похожи, – обрадовался Арман, вешая одежду на крючок. Под неё было впору ставить таз. – Располагайся, я скоро подойду…
Шарлотта Дюмон всегда являлась без предупреждения, но никогда не заставляла его немедленно бросать свои дела. Она прекрасно знала, где находится кухня и что в этом доме можно съесть, поэтому занялась и чайником, и собакой, пока Арман спешно заканчивал письмо в своём крохотном, но уютном кабинете. Огонёк извивался внутри лампы, стоявшей на краю стола, и казался частью абсурдно счастливого сна – на фоне окна, которое заливало всё сильней, пламя не меркло, а упрямо боролось за жизнь. Арман торопливо распрямил бумагу, вздумавшую свернуться, и докончил брошенный постскриптум:
