И ты, о мой читатель, не поддавайся любопытству. Подумай о том, сколь многое и многих оно погубило. Неужто ради удовлетворения своей прихоти ты готов сорвать покров тайны с Холла молочников и опозорить древнюю Гильдию? Стали бы молочники рассказывать ее и дальше, как рассказывали на протяжении последних четырехсот лет, если б была она известна всему миру, если бы превратилась во что-то расхожее, заурядное? Нет, скорее бы молчание воцарилось в их Холле — молчание и всеобщее сожаление о старинной сказке и канувших в небытие зимних вечерах. Но даже если бы любопытство и могло служить достаточно веской причиной, все равно здесь не место и не время рассказывать эту Историю, ибо единственное подходящее для этого место — это Холл молочников, а единственное подходящее время — зимний вечер, когда в камине жарко пылают толстые поленья, когда выпито немало вина и ряды ярко горящих свечей уходят в полумрак, в темноту и тайну, что сгущается в дальнем конце зала; только тогда, если б был ты одним из членов Гильдии, а я — одним из пяти старшин, я встал бы со своего кресла у очага и рассказал тебе, не опустив ни одной из поэтических аллегорий, позаимствованных у прошедших веков, ту историю, что является достоянием всех молочников. И длинные свечи горели бы все слабее, и оплывали, превращаясь в лужицы воска в своих чашечках, и сквозняки из дальнего конца зала задували бы все сильнее, пока вслед за ними не пришли тени, но я продолжал бы удерживать твое внимание этой драгоценной историей отнюдь не благодаря собственному красноречию, а благодаря ее блеску и очарованию тех времен, из которых она дошла до нас. И когда одна за другой свечи, затрепетав, погасли бы все до одной; когда при зловещем свете мигающих красных искр лицо соседа показалось бы каждому молочнику пугающим и жутким, тогда бы ты понял — а сейчас тебе этого не постичь — почему молочник вздрагивает, когда приходит рассвет.
Зловещая старуха в черном быстро шла по улице мясных лавок.
Тут же на высоких потрескавшихся фронтонах распахнулись окошки, откуда высунулись головы: вот она! А потом зазвучали встревоженные голоса — это через окна переговаривались соседи из домов рядом и напротив. Почему она в поношенном черном платье, расшитом блестками и стеклярусом? Что вынудило ее выйти из своего вселяющего страх жилища? Отчего она так спешила?
Они следили за маленькой тощей фигуркой в раздуваемом ветром потрепанном черном одеянии, которая торопливо проследовала по вымощенной булыжником улице к высоким городским воротам. Выйдя из них, она сразу же повернула направо и скрылась из вида. Тогда они высыпали на улицу и, собравшись небольшими группками, принялись обсуждать случившееся; тут главенствовали старейшие. О том, что все видели, разговоров не шло — то, несомненно, была она, — толковали, чего теперь ждать, только это всех волновало.
Куда она направилась? Что за цель у нее была, когда она покидала свое мрачное жилище? Какой хитроумный коварный замысел она вынашивала? А главное, какими напастями для них это обернется? Поначалу были одни только вопросы. Но тут вступили седобородые старцы — в каждой группке нашелся такой; им приходилось видеть ее прежде, они знали ее, когда она была моложе, и уверяли, что ее появление сулит несчастье; они говорили тихо, но убежденно, завладев вниманием собравшихся. Никто больше не задавал вопросов и не гадал, куда она направилась; все слушали старых, умудренных опытом людей, которые многое повидали, а те рассказывали тем, кто помоложе, о бедствиях, случавшихся прежде.
Зловещая старуха в черном быстро шла по улице мясных лавок
Никто в точности не знал, сколько раз она выходила из своего внушающего страх жилища, но самые старые припомнили все, что было связано с каждым таким случаем — каким путем она следовала, и какие беды происходили после этого, а двое стариков поведали о землетрясении, произошедшем на улице мясных лавок.
